Форум Астрологии, Магии и Волшебства

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Виват, Маэстро!

Сообщений 1 страница 29 из 29

Опрос

Понравилось ли Вам?
Не читал...

0% - 0
Нет

0% - 0
Так себе...

0% - 0
Понравилось...

33% - 1
Очень понравилось...

66% - 2
Имею другое мнение

0% - 0
Голосов: 3

1

Аркаша Тихомиров
Виват, Маэстро!
Посвящается Е.А.М.

ЧАСТЬ  1.
Глава 1. Встреча (со вставной главой  « Александр Князь »)
Глава  2. Оратория Лишившихся Света
Глава  3. Концерт ( Моцарт,  « Юпитер », в трансцендентальной 
транскрипции )
Глава  4. Дети отправляются в путь

ЧАСТЬ  2.
Глава  5. Преображение
Глава  6. Неудачное начало
Глава  7. Второе неудачное начало
Глава  8. Элли (почти сновидение)

ЧАСТЬ  3.
Глава  9. Лео
Глава 10. Ошибка и её исправление
Глава  11. « La  Passion»  (J.Haydn)
Глава  12. Концерт  (собственно   « La   Passion»)

Э П И Л О Г

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-12 23:44:08)

0

2

ЧАСТЬ   ПЕРВАЯ

[span style='color:blue']    Глава 1. В С Т Р Е Ч А[/span]
    ( со  вставной  главой  « Александр  Князь»)   
       

Я  подходил  к  дому  Князя, и, конечно, музыка  не  могла  не  звучать. Перед  входом  я  остановился : два  мальчика  и  девочка  что-то  чертили  на  тротуаре. Точнее, чертил  один  из  них, тоненький, черноголовый, остальные  двое  прямо  на  коленках  перемещались  вслед  за  ним  по  тротуару, следя  за  тем, что  он  пишет.
— Вы  позволите  мне  пройти? – спросил  я  тихо, стараясь  не  очень  их  отвлечь.
По  тротуару  тянулись  мелкие  нотные  ряды, они  казались  нагромождением  и походили  на  ту  музыку, которую  я  слышал. Я  решительно  не  мог  понять, что  это звучит: какой  или  какие  инструменты? сколько  их? откуда  доносятся  звуки? что  это  за  музыка? Она  несколько  напоминала  мне  « Юпитер »  Моцарта, и  в  то  же  время  казалась  то  отзвуком        « Дон  Жуана », то  « Волшебной  флейтой », то  скрипичной  сонатой  Моцарта – я  забыл  её  номер…
Кто  так  развлекался? Я  поднял  голову  к  окнам  Андрея – его окна  молчали.
Дети  уже  встали  с  колен, и, когда  я  в  другой  раз  глянул  на  них, сердце  моё  обмерло. Тот, чёрненький, был  маленький  Андрей. Мальчик  открыто  улыбался, словно  узнал  меня. Музыка – умолкла.
— Здравствуйте, Аркадий  Алексеевич, — сказал  мальчик.
— Кто  ты? Ты  знаешь  меня?
— Как  я  могу  не  знать  лучшего  друга  моего  отца?
— Так  ты  его  сын!..
Я  обозвал  себя  трижды  болваном, но  почувствовал  значительное  облегчение  от  его  слов – значит, я  ещё  не  сошёл  с  ума.
— Прости, я  не  знал  о  тебе.
— Как хорошо, что  вы  пришли. И  именно  сегодня.
Он  о  чём-то  недоговорил  и  перевёл  разговор, улыбаясь  беспечнее, чем, кажется, ему  хотелось.
— А  мы  сегодня  играем  « Юпитер ».
— « Юпитер »? Вы? Вы  уже  играете  в  Академическом  оркестре?
— Не мы, а  он, — сказал  второй  мальчик, указывая  на  маленького  Андрея. – И  сегодня  он  играет  один, без  оркестра.
— « Юпитер »  Моцарта – без  оркестра?! – переспросил  я.
— …Это  Себастьян, — поспешно  представил  мне  своего  друга  сын  Андрея. – А это  Маришка, — представил  он  девочку.
Девочка, немного  похожая  на  Марию, сказала, как  бы  пытаясь  сгладить  неловкость  моего  неведенья:
— Вы  ведь  не  знали  Андрея-Александра, не  знали, что  он  очень  хороший  музыкант.
Я  протянул  маленькому  Андрею  руку.
— Будем  знакомы, Андрей-Александр.
Зардевшийся  от  сказанного  друзьями, Андрей-Александр  подал  мне  свою  узкую, тонкую  ладонь.
Ему  было  лет  девять. Он  был  чуть  выше  своих  друзей  и, кажется, немного  постарше  их. А  может  быть, просто  в  его  лице  было  больше  грусти.
— Идёмте, я  провожу  вас. Папа  будет  так  рад.
Мы  уже  поднимались  по  лестнице.
— А  что  ты  такое  писал  на  тротуаре?
— Некоторые  развития  тем  « Юпитера ». Ну  вы  знаете, конечно: иногда  достаточно  перейти  в  другую  тональность, чуть  изменить  ритм  или  один  звук, как  можно  оказаться  в  другом  произведении.
— Твои  друзья  тоже  музыканты?
— Нет, они  Гиды. Они  ходят  в  мир, — он  произнёс  это  с  неподдельной  гордостью  и, мне  показалось, даже  с  тайной  завистью.
— Как  у  вас  дела? Всё  в  порядке?
— Нет, всё  очень  плохо. И  всё  из-за  меня, — совсем  тихо, опустив  низко  голову, вымолвил  Андрей-Александр. – Хорошо  только, что  вы  здесь.
Раскрывая  передо  мною  двери, он  улыбнулся  вдруг  так  незнакомо.
— Проходите, — сказал  он. – Папа, кто  к  нам!..
Кресло  Андрея  стояло  напротив  двери. Он  поднял  голову – перемена  в  нём  была  поразительна. Глядя  только  на  мальчика, он  меня  долго  не  замечал. Он  не  состарился, не  казался  болен, но  словно  тень  нашла  на  него – тень  скорби.
— Что  ты  сказал? – тихо  переспросил  он  у  сына, так  смотря  на  него, будто  совершенно  не  рассчитывал  на  слух  и  ответ  намеревался  считать  прямо  с  губ  сына.
Увидев  меня, он  изумлённо, призрачно  улыбнулся, шагнул  ко  мне  и  крепко  обнял.
— Ладно, пап, я  пока  пойду, — сказал  Андрей-Александр, светло  улыбаясь  на  нас.
—Приди  так, чтобы  не спеша  переодеться, — незнакомым  мне  голосом  проговорил  Андрей, рука  его  осторожно  легла  на  плечо  мальчика.
— Хорошо. Если, конечно, нам  ещё  всё  это  вообще  не  запретят!
Мальчик  вышел  из  комнаты, по  лестнице  ритмично  отзвучали  его  башмачки, на  улице  послышался  его  звонкий  голос. Голос  смешался  с  другими  и  стал  удаляться. Мы  стояли  и  слушали. В  тишине  мы  опять  посмотрели  друг  на  друга  и  стиснули  друг  другу  руки.
Андрей  указал  мне  на  кресло. Я  сел, не  сводя  глаз  с  Андрея. Он  же  беспокойно  всё  прислушивался  к  тишине, рука  его  часто  касалась  груди – против  сердца. Весь  он  был  истончённый, полупрозрачный, длинные  его  волосы  на  висках  серебрились.
— Что  случилось, Андрей?
— Он  уходит.
— Кто?
— Андрей-Александр. Он  уходит  навсегда.
— …Что  ты  такое  говоришь?
— А  отец…Ты  знаешь  об  отце?
— Нет.
Андрей  тоже  сел  и  теперь  напряжённо  смотрел  мне  в  глаза.
— Как  хорошо, что  ты  пришёл! Слушай, я  успею  тебе  рассказать. Я  не  знаю, что  было  бы, если  б  ты  не  пришёл. Теперь  ты  удержишь  меня! Слушай!.. Ему  не  было  двух – она  ушла  в  мир.
— Мария?
— Ну  да. Она  ушла, а  вскоре  Совет  « с  прискорбием  известил » – ты  понимаешь, о  чём…Он  часами  стоял  около  меня, у  рояля, — была  громадная  работа. Мы, кажется, тогда  мало  говорили – слов  произносить  не  хотелось, одним  взглядом  его  я  бывал  утешен. Потом  он  стал  расспрашивать – и  я,  как  взрослому, ему  всё  объяснял, не  уверенный, что  он  хоть  что-нибудь  из  моих  слов  понимает, – а  он  понимал. Я  уходил  в  Академию – и  мог  не  беспокоиться  о  нём: он  все  дни  проводил  у  фортепиано, клавесина, потом  пристрастился  к  скрипке, флейте. У  него  хорошая  рука, но, разумеется, рука  пятилетнего  ребёнка  не  может  взять  развёрнутый  аккорд  Листа  или  полторы  октавы  Шопена.( Естественно, что  в  детстве  мне  тоже  приходилось  с  такой  проблемой  столкнуться – и  я  изобретал  замены, выдумывал  фокусы, чтобы  замена  была  достоверной.) Однажды, слушая  его, я  поймал  себя  на  мысли, что  он  играет  именно  необходимые  аккорды – роскошным  каскадом, с  фантастической  лёгкостью, но  этого  не  могло  быть! Я  подошёл, стал  смотреть: разумеется, он  не  дотягивался  и  не  пытался, но  они – звучали. Я  спросил, не  расстроено  ли  моё  воображение  или – как  он  это  делает? Он  ответил, что  просто  подразумевает  те  звуки, которые вынужденно  опускает, он – подразумевает, а  они – звучат.
Сначала  я  никому  об  этом  не  говорил, смотрел, что  будет  дальше. Дальше  я  застал  его  одного  играющего  сонату  для  скрипки  и  клавесина. Он  сидел  за  клавесином, а  скрипку « подразумевал »: она  волшебно  пела. Доиграв  до  конца, он  встал  измождённый, но  счастливый  и  спросил, понравилось  ли  мне, на  что  я  заметил  ему, что  некоторые  звуки  он  всё-таки  пропустил, некоторые  заменил.
— Да, я задумался  о  другом  и, видимо, присочинил.
Мы  стали  больше  играть  дуэтом: я  пробовал  его  отвлечь.
Я  поговорил  об  этом  с  Верховным, и  он  тоже  сказал, что  увлекаться  подобным  музицированием  не  стоит, что  к  музыке  эта  способность  имеет  лишь  косвенное  отношение, что  время  такой  игры  не  настало, что  мальчик  переутомляет  себя, что  игра  его  может  быть  неверно  истолкована.
Руки  его  творят  невозможное, но  ещё  большее  творит  его  дух.  Сложнейшие  произведения  он  играет  с  волшебной  простотой  и  лёгкостью.  Слушаю  его каждый  день  и  каждый  день  цепенею: никогда  музыка  так  не  звучала, а  моя  игра – лепет, но  дело  не  в  этом.
Официально  мне  было  вменено  в  обязанность  учить  его  дальше: теория, история, контрапункт, композиция. У  нас  стало  больше  времени. Он  писал  музыку – сначала  втайне  ото  всех, потом  посвящая  меня  одного. Два  года  подряд  его  играли  напролёт  на  Открытых  Академиях. Грусть, космическое  одиночество  в  его  ораториях, молнии, озарения – воинственный  энтузиазм  преображений… Я  не  могу  этого  объяснить. Это  нужно  слышать. И  при  всём  этом  он  всё  больше  отрешался  от  музыки. Она  становилась  всё  больше  лишь  образом  мысли, а  думал  он  не  об  Академиях  и  концертах. Он  жадно  читал  мирскую  литературу,  писал  что-то  в  дневнике, жертвуя  этому  даже  священные  часы  музыкальных  занятий. Он  расспрашивал  меня  о  мире, о  матери, о  деде, о  тебе. Он  завидовал  Гидам.
Потом  пришла  весть  об  отце. Мне  посоветовали  ничего  не  говорить  Андрею-Александру, но  он  только  в  глаза  мне  взглянул  и  спросил: « Что? И  дед?» И  тут  же  приступил  ко  мне:   « Ведь  он  жив! Его  надо  спасать. Нужно  немедленно  идти. » Я  ответил  ему, что  это  невозможно.
На  языке  Академии  положение  отца  называлось  «дырой».

Александр    Князь
           
Его  не  достигают  люди. Он  не  видит  их, он  видит  только  вечные  очертания  собственных  воспоминаний. В  то  время, как  дом  переиначивают  хранители, в  то  время, как  посетители  музея расхаживают  по  дому  и  экскурсоводы  что-то  повторяют  с  неиссякаемым  вдохновением, — по  дому  бродит  немая  тень  Князя. Никто  не  видит  его, никого  не  замечает  он.
Он  всё  забыл, он  не  узнаёт, он  не  понимает  более  мира. Днём  отчего-то  бывает  трудно  сосредоточиться. Ему  слышатся  шум  и лязг, вихри – будто  эфирные  помехи, — тогда как  всем  вокруг  мерещится  тишина.
Ночью, вечером – легче, тише. Князь  улыбается  ясным  припоминаниям  разрозненных  мелочей, настораживается  от  пробуждающегося  вдруг  ожидания  кого-то, чего-то. Но  ничего  не  происходит. Приходит  утро – вновь  вступают  шум, лязг  и  скрежет  бессмысленно  вращающегося  пространства. Князь  слышит  грохот  шарниров, на  которых  из  века  в  век  происходит  всё  мировое  коловращение. И  этот  звук  для  Князя  ужасающе  заглушает  все  звуки  мира.

Я  часами  просиживал  в  галерее  Академии. Иногда  я  видел  отца  так  явно, что  казалось – нужно лишь  протянуть  руку, чтобы  коснуться  его. Андрей-Александр как-то  пришёл  и  сел  со  мной. Он  сидел  рядом  и, оказывается, всё  видел, как  и  я.
— Ты  говорил, что  дед  любил  Шопена? – спросил  он  тихо.
Я  и  не  думал  отвечать, пропуская  мимо  его  вопрос – как  вдруг  из  тишины  на  нас  двинулся  один  из  восходящих  пассажей  Шопена. Отец  вздрогнул  и  оглянулся. Он  не  видел  нас, но  всё-таки  звук – хоть  на  миг – определённо  достиг  его  тогда.
А  вскоре  случилось  ужасное.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-12 23:58:42)

0

3

Глава  2. Оратория  Лишившихся  Света     
 
Андрей  допоздна  пропадал  в  Академии. Всё, что  Андрей-Александр  был  должен  сегодня  сделать, он  сделал. Только  музыка  сегодня  замирала  в  нём, словно  весь  он  пропитан  ложью  и  музыке  стал  отвратителен.
Он  опять  думал  о  мире.
Виртуоз! Самодовольный, счастливый, всеми  любимый. Какое  право    имел  он  на  эту  любовь? Умеет  искусно  прижимать  пальцем  струну, бегло  пробегать  по  клавишам? Здесь, среди  роскоши, выросший  в  замках  чистой  духовности, в  музыке  отца! Многие  были  бы  такими  виртуозами, если  бы  не  ютились, голодные, в подвалах, не  брели, продрогшие, среди  ночи, неизвестно  куда  и  зачем, не  гибли  в  бессмысленных  и  непонятных  войнах, так  и  не  изведав  счастья  и  просветления. 
Чем  больше  он  думал  об  этом, тем  страшнее  ему  становилось. Сколько  переиграл  он  музыки  мира – прекрасной, великой  музыки. И  этот  мир  весь  пропитан  трагедией, гибелью. Его  в  полном  безмолвии, отвержении  покинул  отец; там  бесследно  пропала  мать; теперь  в  сетях  смерти  плутает  дед.
И  он  ничем, ничем  не  помог  ещё  миру. И  никогда  не  поможет: он  не  Гид, в  мир  его  не  отпустят, он  не  владеет  переходом – это  даётся  от  рождения. Он  же  будет  безбедно  жить  здесь, все  будут  умиляться  его  игрой… Ах, если  б  знали  они, как  страшно  творить  бесплодную  музыку, как всё  вдруг  лишается  смысла.
Он  привык  доверять  свои  мысли  бумаге. Он  выдвинул  себе  подробное  обвинение, убрал  лист  во  внутренний  карман  и  вышел  из  дома.
Он  брёл  вдоль  городской  стены. Было  холодно – он  нарочно  не  стал  кутаться, комфорт  был  ему  противен. Он  сомкнул  поплотнее  на  груди  воротник  пиджачка  и  шёл  не  спеша. Мысли  были  тяжёлые, они  гнули  к  земле. Вдруг  Андрей-Александр  упёрся  в  чей-то   чёрный, до  земли  плащ. Он  поднял  голову —  и  шарахнулся,  но  стальная  рука  Люцифера  опустилась  ему  на  плечо.
Это  был  самый  глухой, пустынный  угол  Академии, здесь  никого  больше  не  было  и  быть  не  могло. О  такой  встрече  Андрей-Александр   совсем  не  подумал, а  означала  она  или плен —  или  гибель.
Люцифер  с  наслаждением  любовался  отчаяньем, в  первый  миг  так  явно  обозначившимся  на  лице  мальчика.
— Вашу  ручку, Маэстро, — с  улыбкой  предложил  Люцифер.
Самообладание  вернулось  к  Андрею-Александру, он  сумел  даже  довольно  дерзко  усмехнуться  Люциферу  в  лицо  и  уверенно  отвёл  руки  за  спину.
— Оставь  свои  уловки  для  кого-нибудь  другого. Я  никогда  не  подам  тебе  руки.
— Неужели,  ты  думаешь, у  меня  не  хватит  сил  нанизать  тебя, как  мотылька, вот  на  эту  штучку  и  отнести  тебя  к  нам? – Люцифер  поигрывал  стальною  рапирой.
— Со  мною  мёртвым  ты  можешь  делать  всё, что  угодно.
— О. Отважный  Маэстро! Между  прочим, ты  со  своим  папашей  наделал  нам  массу  неприятностей. Давно  следует  проучить  вас. Я  рад, что  ты,  наконец, позабыл  об  осторожности. Но  прежде  давай  поговорим.  Никто  не  помешает  нам  здесь. Что  за  листочек  у  тебя  в  кармане? Он  тяжелее  гранита. Позволь…
Люцифер, не  обращая  внимания  на  попытки  Андрея-Александра  защититься, достал  из  его  внутреннего  кармана  заветный  листок и, придерживая  плечо  мальчика, погрузился  в  чтение. Лицо  Люцифера  светлело – он  разразился  хохотом.
— Как  я  люблю  таких  добрых  детей! – воскликнул  он, пряча  листок  себе  в  карман. – Ты  хочешь  спасти  мир, милый  мальчик? Ты  хочешь  поспорить  за  него  со  мной? Я  отпущу  тебя! Пусть  твой  папаша  целует  мне  руки! Как  давно  твоя  Академия  не  преподносила  мне  таких  симпатичных  игрушек!  Мой  м и л ы й!..
Ледяные  губы  Люцифера  коснулись  лба  Андрея-Александра – и  словно  ударила  молния: всё  вспыхнуло  и  померкло.
— Иди, иди  к  этим  узколобым! К этим  светлячкам, по  недоразумению  вставшим  на  две  ноги  и  вообразившим  себя  людьми! Твоим  чистоплюям  до  них  мало  дела! Они  все  мои, а  не  ваши! Передо  мной, а  не  перед  вашей  «гармонией»  кружатся  они  на  задних  лапках! Но  ты  не  сможешь  не  думать  о  них! Иди, и  примкни  к  их  светлячковому  раю! Они  скажут  тебе  спасибо – втоптав  тебя  в  грязь!..
Он  хохотал, кричал  ещё  что-то, но  Андрей-Александр  всё  меньше  слышал  его. Он, низко  склоняясь  от  боли, шёл  вдоль  стены, придерживаясь  за  неё  двумя  руками:  он  ничего  не  видел  и  силы  быстро  покидали  его.
С  рассветом  его  нашли  у  городской  стены. По  чёрной  метке  на  лбу  Андрея-Александра  все  понимали, с  кем  он  имел  встречу,  и понимали, что  каким-то  чудом  ему  удалось  избежать  гибели  и  плена.
Андрей  поседел  ещё  в  те  несколько  часов, что  Андрей-Александр  лежал  без  сознания.  Доктора  растирали  тело  мальчика  бальзамами.
Придя  в  себя, не  отвечая  ни  на  чьи  вопросы  и  не  открывая  глаз, Андрей-Александр  потребовал, чтобы  вышли  все, кроме  отца. Только  когда  они  остались  вдвоём  и  Андрей-Александр  стал  слепо  ощупывать  перед  собой  предметы, Андрей  понял, что  же  произошло.
Зажимая  себе  рот  рукой, Андрей  с  ужасом  смотрел  на  сына.
— Папа,  прошу , перо… бумагу… Никого  не  пускай…
Андрей-Александр  засел  за  работу. Губ  его  не  касалась  улыбка, он  зябко  кутался  в  материн  плед, отвергал  пищу  и, подобрав  под  себя  ноги, упорно  скрипел  пером, ведя  перед  ним  указательным  пальцем  по  выпуклому  нотному  стану.
Он  три  дня  провёл  за  столом. Иногда  он  будто  дремал, роняя  голову  на  руки, но  вскоре  опять  принимался  писать. Андрей  стоял  рядом, стараясь  ничем  не  выдать  своего  присутствия.
К  вечеру  третьего  дня  Андрей-Александр  положил  перо, откинулся  к  спинке  стула  и  посмотрел  на  отца  своим  обыкновенным  взглядом. Как  после  долгой  разлуки, они  крепко  обняли  друг  друга, и  Андрей  долго  носил  сына  по  комнате  на  руках.
Душа, стиснутая  тисками  страха, немного  распрямлялась. Никогда, кажется, Андрей  не  любил  сына   так, как  в  эти  ужасные  три  дня  и  три  ночи. Он  не  мог  отделаться  от  чувства, что  всё  случившееся  есть  начало  огромной  беды  и – как  оно  ни  ужасно – это  только  первое  его  знамение. Он  старался  не  думать  об  этом. Сын  уснул. Андрей  сидел  рядом  с  ним  и  перебирал  листы  написанной  сыном  в  три  дня  оратории.
ОРАТОРИЯ  ЛИШИВШИХСЯ  СВЕТА

…Ты  в  темноте  не  для  того,
Чтоб  безвозвратно  погрузиться
В  её  разгул, но  для  того,
Чтоб  с  духом  темноты  сразиться.

Я  тьму  воспринял  как  навет –
И  вот, послушник  вдохновенья,
Я  тьму  преображаю  в  свет
Души  упрямым  повеленьем…

— …Когда  он  проснулся, он  сказал  мне, что  должен  во  что  бы  то  ни  стало  уйти  в  мир. Даже  зная, что  никогда  не  сможет  возвратиться  сюда.
Я  зажал  ему  рот  ладонью, чтобы  он  не  произносил  этих  страшных  слов. Как  испугался  я, что  я  его не  увижу! Я  о   с е б е  думал, негодяй! Скольких  волнений  отец  мог  избежать, сделав  меня  преуспевающим  молодым  человеком, принимать  поздравления  в  свой  адрес, — но  никогда  он  не  помешал  мне  идти  моим  путём. Он  не  закрыл  мне  пути  сюда —  пути  восхождения. Меньше  всего  он  думал  о  себе, потому  что  так  любил  меня.
Мой  сын  уйдёт  сегодня, потому  что  он  так  решил, потому  что  он  считает  это  необходимым  для  своего  пути. И  я  должен  любить  его  путь – даже  если  он  уходит  в  чёрное  облако. Любить, благословлять…
Андрей  заклинал  себя.
– Когда  он  будет  уходить – держи  меня. Чтоб  я  не  кинулся  ему  вслед, не  помешал  ему. Ты  должен  удержать  меня. Слышишь? Это  звериное  моё  я  рыдает  о  том, что  я  не  увижу  его, что я  не  могу  без  него, — но  в  том  и  дело, что  я  должен  — с   н и м – от  начала  и  до  конца  пройти  весь  его  путь. Как  отец  шёл  моим. Ты  меня  понимаешь?.. Ты  всё  понимаешь…
— …Что  за  таинственный  концерт  сегодня?
— Он  решил  напоследок  один  исполнить        « Юпитер». Совет  молчит, но  друзья  оповестили  весь  Город – и  люди  придут.
Андрей  надломлено  улыбался. Почти  горбясь, он  встал.
— А  потом? – спросил  я.
— Я  не  знаю, что  будет  потом.

Дверь  открылась, вбежал  Андрей-Александр.
—  Папа, там  целый  Город! – сказал  он  глухо  от  волнения  и  умчался  переодеваться.
   

0

4

Глава 3.  К О Н Ц Е Р Т
( Моцарт, « Юпитер», в трансцендентальной транскрипции)
   

Концерт  Академии – явление, подчинённое  строгим  канонам. Не  так  было  на  этот  раз. Эстрада  пустовала, оркестранты, побросав  на  сцене  свои  инструменты, стояли  среди  слушателей – прямо  на  площади. Кто-то  пытался  поставить  мальчика  на  скамью, чтобы  все  могли  видеть  его, но Андрей-Александр  отказался  от  постамента, он  остался  стоять  затерянным  в  толпе.
— Все  знают, что  он  уходит?
Андрей  ничего  не  ответил  мне.

Стало  тихо — так, что  я  мог  различить  шелест  травы. Первый  звук – как  отдалённый  гром – возник  и  мгновенно  приблизился. Он  звучал  так  рядом  и  так  глубоко  под  небесным  куполом, словно  всё  в  мире  наполнилось  им.
Столь  необыкновенной  и мощной и интерпретации  я  не  слышал  никогда. Я  был  вынужден  сесть  от  потрясения. Рядом  со  мной  сидел  профессор  классической  филологии  господин  Ленц. Он  прикрывал  рукой  покрасневшие  глаза и, взглянув  на  меня, произнёс  отрешённо:
— Куда  смотрит  Совет! И  это  чудесное  дитя  будет  растоптано  в  мире! С  его  сердцем, его  жизненным  опытом – из  одних  музыкальных  гармоний – спасать  мир! О, посмотрите, идёт  сам  Верховный! Надо  же, снизошли! Запретили  мальчишке  творить  музыку  единым  духом  оттого, что, видите  ли, «время  не  пришло» ! Вы  не  встречали  когда-нибудь  этого  господина? Где  он  запропастился? На  вашей  совести, господин  Время, останется  чудовищное  преступление!..
В  самом  деле, к  площади  приближался  столп  белого  света: высокий  человек  в  белом  плаще. Это  был  Верховный.
Он  редко присутствовал  на  концертах – только  в  самых  торжественных  случаях. Не  повернув  головы, в  своей  башне, он  мог  слышать  музыку – на  любом  расстоянии, — но  вот  он  пришёл. Горожане  расступались  перед  ним, и  вскоре  он  остановился  в  трёх  шагах  перед  Андреем-Александром. Мальчик  опустил  голову, музыка  умолкла.
— Я  прошу  оркестрантов  занять  свои  места,—   произнёс  Верховный.
Оркестранты  без  воодушевления  побрели  к  эстраде. Андрей-Александр  взял  скрипку, Андрей  поднялся  за  дирижёрский  пульт. Верховный, скрестив  руки  на  груди, остался  стоять  на  своём  месте  и  простоял  неподвижно  до конца  симфонии.
Как  я  не  был  предубеждён, но  симфония  звучала  не  хуже, а  лучше, и  я  подумал, что  Верховный  прав, и  если  не  увлекаться  чудом, то для  Академического  концерта  более  пристало  играть  оркестру. Правда, были  моменты, когда  мы  невольно  смотрели  в  небо: там  словно  вступал  ещё  один  оркестр, темы  расходились, а  в  небе  стояло  свечение – всех  оттенков  от  белого  до  голубого. Андрей-Александр  при  этом  оставался  подчёркнуто  безучастен  и  прилежно  водил  смычком  по  струнам. Когда  симфония  разошлась  голосов  на  двенадцать, Андрей  с  неловким  укором  взглянул  на  сына. Верховный  едва  заметно  улыбнулся.

Стих  финал. Верховный  поблагодарил  музыкантов.
— С  оркестром  вышло  значительно  лучше, — сказал  он. – Были  допущены  некоторые  интерпретации.
Он  взглянул  на  Андрея-Александра  и  обратился  к  Андрею:
— С  Вашего  позволения, Маэстро, я  заберу  на  некоторое  время  Вашего  сына. Я  хотел  поговорить  с  тобой, Андрей-Александр. А  потом  и  с  Вами, Маэстро. Дождитесь  нас.
В  присутствии этого  сияющего  человека  Андрей-Александр  казался  себе  особенно  ничтожным. Верховный  смотрел  перед  собой, всё  так  же  немного  улыбался  и, едва  касаясь  кончиками  пальцев  плеча  Андрея-Александра, вёл  его  за  собой. Вскоре  их  шаги  стали  единственными  звуками  в  тишине.
— Мне  понравилась  твоя  игра  в  обоих  случаях, но  я  хотел  поговорить  с тобой  не  об  этом.
Он  перестал  улыбаться.
— Я  хотел  предложить  тебе  один  единственный  вопрос, на  который  ты  до  сих  пор  не  имел  мужества  прямо  ответить. Ты  действительно  хочешь  уйти?
Прямо  никто  и  не  спрашивал  об  этом  Андрея-Александра, но  ответить  в  самом  деле  было  нелегко.
— Да, — опустив  глаза, твёрдо  произнёс  Андрей-Александр.
— Ты  надеешься  на  успех  больший, чем  имеешь  здесь?
— Нет, просто  я  не  могу  здесь  оставаться. Сегодня  я  едва  доиграл. Простите, я  вёл  себя  отвратительно. Мне  плохо. Меня  что-то  душит.
— Что-то?
— Несчастие  мира.
— Ты  не  живёшь  в  воображении? Это  не  заклятие  Люцифера?
— Я  встретил  Люцифера  после  того, как  принял  решение.
— Совет  хотел  предложить  тебе  должность  органиста. Это  дало  бы  тебе  больше  простора, но  ненадолго.
— Вы  отпускаете  меня? — с  надеждой  спросил  Андрей-Александр.
Верховный  всё  так  же  смотрел  прямо  перед  собой.
— Академия  насильно  никого  не  удерживает. Ты  вправе  поступать  по своему  усмотрению. Я  прошу  тебя  закрыть  глаза. Иди  дальше  так, с  закрытыми  глазами. Иди, как  обычно, отвечая  на  мои  вопросы. Что  ты  знаешь  о  переходе?
— Немногое. Знаю, что  даже  если  мне  удастся  перейти  вместе  с  Гидами, то  возвратиться  мне  не  удастся.
— И  даже  при  переходе  туда: одна  секунда  колебаний – и  ты  застрянешь  ни  здесь  и  не  там… Не  открывая  глаз, ответь: видишь ли  ты  меня?
— О, да! Я  вижу  белое  сияние, словно  мои  глаза  открыты. Только  не  вижу  черт  лица.
— Отвернись. Абсолютна  ли  темнота?
— Почти.
— Всматривайся  лучше. Иди  вперёд.
— На  стену?
— Почему  ты  уверен, что  там  стена? Иди. Ты  не  можешь  не  видеть  различия  между  стеной  и  открытым  пространством. Зачем  ты  протягиваешь  руку?  Может, тебе  лучше  встать  на  четвереньки  и  ползти  на ощупь? Напрягай  внутреннее  зрение. Иди. У  тебя  никогда  ничего  не  получится, если  ты  будешь  так  сомневаться  и  дрожать.
— Ещё  идти?
— Иди.
— Ещё?
— Иди.
— Можно  я  оглянусь  на  Вас?
— Нет, смотри  в  пустоту.
— Я  сейчас  споткнусь  о  поребрик.
— Если  ты  знаешь, что  это  поребрик, перешагни  его.
Андрей-Александр  осторожно  перенёс  ногу  через  пустоту  и  на  следующем  шаге  споткнулся  о  поребрик  и  упал. Он  ударился  коленями  очень  больно  и  едва  удержался  от  стона.
— Можно  я  открою  глаза?
— Открыть  глаза, закрыть  их, уйти  или  остаться – право  выбора  за  тобой. Почему  ты  не  встаёшь?
Андрей-Александр  встал, с  трудом  разогнув  колени, но  глаз  не  открыл.
— Я  ещё  раз  спрошу  тебя. Мне  ты  можешь  не  отвечать, но  ответь  себе: уверен  ли  ты, что  ты  хочешь  уйти? Что  ты  не  можешь  не  уйти? Если  ты  не  уверен, ты  споткнёшься  о  первый  поребрик, ты  споткнёшься  на  ровном  месте, но  ударишься  куда  больнее – и  некому  будет  подать  тебе  руку. Потому  я  тоже тебе   не  подал  руки. Ты  должен  принять  искреннее  решение. От  этого  впредь  многое  будет  зависеть.
— Вам  кажется, я  тороплюсь! Но  промедление  бывает  не  менее  опасно, чем  торопливость.
— Не  будем  говорить  о  том, что  кажется  мне.
— Совет  утверждал, что  деда  нельзя  достигнуть, но  он  слышал  меня!
— Возможно. Как  и  то, что  Александр  Князь  в  тот  момент  оглянулся  по  какой-то  другой  причине.
— Нет.
— Хорошо. Прежде, чем  ты  откроешь  глаза, я  просил  бы  тебя  оглянуться.
— Это  отец. И  его  друг.
— Я  прошу  тебя  хорошенько  запомнить  внутренним  взором  второго. Если  запомнил, то  открой  глаза.
Верховный  коснулся  обоих  плеч  мальчика  и  сказал  тише, словно  приблизился  с  абсолютной  своей  высоты:
— Я  желаю  тебе  удачи. Академия  верит  в  тебя. Знай, что  твоё  невозвращение  зависит  не  от  того, что  Академия  не  захочет  принять  тебя. Просто  риск, которому  ты  подвергаешь  себя, огромен. Твоего  духовного  сосредоточения  потребуется  в  сотни  раз  больше, чем  требовалось  для  твоих  « небесных  музицирований ». Есть  ли  в  тебе  столько  силы – кроме  тебя  не  знает  никто. Если  тобой  движет  одна  только  сила  любви, ты  многое  одолеешь. Идём, отец  твой  ждёт  нас.

Разговор  Верховного  с  Андреем  был  короче. Странно  было  видеть  их  вдвоём: сияние  белого  и  голубого. Я  крепко  сжимал  плечи  Андрея-Александра –  словно  вот-вот  он  исчезнет.

— Я  знаю, как  Вам  тяжело. Но,  может  быть, то, что  я  скажу, несколько  ободрит  Вас. Если  Ваш  сын  не  уйдёт – через  три  дня  не  станет  Александра  Князя. Но  он  идёт, и  он  спасёт  Вашего  отца. Никто  не  рискнул  бы  жизнью  ребёнка – ради  больного  старика. Но  если  Андрей-Александр  останется  здесь, духовный  дар  оставит  его, а  вслед  за  этим  постепенно  сойдёт  на  нет  и  его  музыкальная  одарённость.  Простит  ли  он  это  нам? Не  Вам объяснять, что  человек, лишившийся  своего  дара, сошедший  с  пути, не  может  быть  счастлив. Уход  в  мир  чрезвычайно  опасен. Но  если  мы  его  не  отпустим, то  мы  всё-таки  лишимся  его, и  видеть  его  угасание  будет  не  менее  мучительно, поверьте. Говоря  с  ним, я  понял, что  мя  недооценивали  его. Не  исключено, что  он  превзойдёт  многие  наши  ожидания. Академия  сделает  всё  для  его  возвращения. Это  невозможно, но  одна  из  задач  Академии – совершать  невозможное, расширяя  границы  возможного. Тем  более, что  ничего  другого  нам  не  остается. Я  не  берусь  обнадёживать  Вас. Мужайтесь. Временно  я  освобождаю  Вас  от  всех  Ваших  обязанностей, никого  не  назначая  на  Ваше  место.
Я  предупредил  мальчика  о  риске, но  об  Александре  Князе  я  ничего  не  сказал  ему. Не  говорите  и  Вы. Это  не  должно  подстёгивать  его  выбор. Он  и  так  угадывает  свой  путь – незачем  вносить  сумятицу  в  естественное  движение. Комитет  будет  следить  за  судьбой  его  в  мире – насколько  это  возможно. Но  никто  не  поможет  ему  так, как Вы, как Ваша  любовь  к  нему. Я  навещу  Вас.

Верховный  стал  удаляться. Андрей  вернулся  к  нам, взял  сына  на  руки  и  понёс  его   домой. Говорить  более  не  имело  смысла.
Я  скрывался  в  соседней  комнате, чтобы  не  мешать  им  смотреть  друг  на  друга. Андрей-Александр  сам  заглянул  ко  мне.
— До  свидания, Аркадий  Алексеевич.
— Ты … уже? До  свидания, — прошептал  я. – Разве  мы  тебя  не  проводим?
— Нет, меня  нельзя  провожать. Вы  лучше  встретьте  меня, хорошо? – он  улыбнулся, но  волнение  изменило  и  голос  его,  и  улыбку.
Он  повернулся  и  быстро  вышел.
Шаги  по  лестнице  отзвучали  отражённо-глухо.

Я  вошёл  к  Андрею. Он  медленно  поднялся  из  кресла – и  вдруг  рванулся  к  двери. Я  изо  всех  сил  упёрся  ему  в  грудь.
— Андрей! Даже  если  это  чёрное  облако!.. – возвратил  я  ему  его  заклинание.
Он  отступил  и  стиснул  виски  руками.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-12 23:45:54)

0

5

Глава  4. ДЕТИ   ОТПРАВЛЯЮТСЯ   В   ПУТЬ
 
   

Андрей-Александр  вышел  на  площадь. Здесь, кажется, ещё  оставался  весь  Город. Не  было  только  Маришки   и  Себастьяна, с  кем  Андрей-Александр  должен  был  уходить.
— Они  ушли?! – кровь  ударила  ему  в  лицо. – Я  не  мог  опоздать. Зачем  они  ушли  раньше?
— Иди, ты  догонишь  их, сказал  Ленц. – Верховный  просил  передать  тебе  это, если  ты  пойдёшь.
Андрей-Александр  накинул  на  плечо  протянутый  ему  походный  мешок.
— До  свидания, —  шепнул  он  всем  стоящим  на  площади  и  побежал  к  Городским  воротам.
Друзья  его  удалялись. Нужно  было  окликнуть  их, но  он  знал, что  от  волнения  и  бега  голос  сорвётся, и  промолчал. Шаг – исчезла  Маришка, шаг – исчез  Себастьян. Андрей-Александр  зажмурился  и  побежал  так, с  закрытыми  глазами, чтобы  не  увидеть  неведомого  препятствия.   Земля  ушла  из-под  ног, он  упал  на  колени  и  руками  упёрся  в  землю, полужидкую  от  грязи.
Он  поднял  голову, осмотрелся:  вокруг  было  темно, по  небу  проносились  рваные, почти  чёрные  облака, сквозь  которые  иногда  проглядывала  луна, и  опять  становилось  темно.
— Себастьян! – крикнул  он. – Себастья-ан!
С  двух  сторон  у  дороги  стеной  стояли  деревья. Куда  идти? Откуда  он  пришёл? Ноги  скользили  по  грязи. Андрей-Александр  выбрался  на  обочину, осторожно  ступил  по  жухлой  траве. Нога  соскользнула  в  канаву. Он  уцепился  за  край  и  остался  сидеть.
Почти  сразу  за  спиной  он  услышал  торопливые  шаги: это  бежали  Себастьян  и  Маришка.
— Ты?! – в  голос  воскликнули  они. – Ты  всё-таки  перешёл!
— А  вы – хороши  друзья! – не  удержался  Андрей-Александр. – Если  вы  и  дальше  предпочитаете  идти  одни, то  хоть  скажите, где  я?
— Прости. Накинь, здесь  так  холодно…
Друзья  долго  шли  в  тяжёлом  молчании.
— Давай  помиримся? – первым  сказал  Себастьян.
Андрей-Александр, не  взглянув  на  друзей, подал  им  руки.
Себастьян  заметно  оживился.
— Скоро  дом  Князя. Он  здесь, почти  у  перехода!
— Мы  тебе  поможем, а  через  три  дня  все  вместе  вернёмся! – договорила  Маришка.
Андрей-Александр  ничего  им  не  ответил.

«…Ах, милая  кошечка, я  изнемог.
Прости, мой  дружок  полосатенький,
Так  хочется  мне, хоть  разок, хоть  разок,
Потешить  тебя  поросятинкой…» —

Александр  Князь  ходил  по  дому, еле  переставляя  ноги  и  сильно  при  этом  шаркая  шлёпанцами. Губы  его  безо  всякого  смысла  повторяли  время  от  времени  слова  детского  стихотворения. Бог  знает, что  кружилось  сейчас  в  сознании  старого Князя. Он бродил, как  будто  в  сумерках. Где  его  величественная  осанка? Он  горбился, словно  гранитная  плита  давила  ему  на  плечи. Где  ты, прежний  Князь? Знаешь  ли  ты, что  глаза  сына  неотступно  следят  за  тобой  — и  не  узнают?
Кажется, он  бродит  по  дому  бесцельно, но  бродит  ведь   дни  напролёт, без  остановки. Спит  ли  он? Ест? Какими  потребностями  движется  его  жизнь?  С  кем  безостановочно  говорит  его  лицо – даже  когда  губы  молчат?   
Среди  зарождающегося  шума  дневного  света  вдруг  кто-то  постучал: робко, слабо, — но  чуткий  слух  Князя  мгновенно  различил  этот  звук  в  наступившей  тишине. Глупый  стишок  замер  на  губах.
— Кто? – прошептал  Князь  и  направился  к дверям.
За  стеклянною  дверью  стоял  мальчик – так  низко  потупясь, что  лицо  его  увидеть  было  невозможно.
Князь  открыл  двери, и  мальчик  вошёл.
Князь  осторожно  коснулся  чёрных  волос  гостя.
— Кто  ты? И  чего  тебе  надобно?
— Я  пришёл  к  вам, — еле  слышно  ответил  мальчик  и  посмотрел  Князю  в  глаза.
Пол  качнулся,  и  медленно  поплыли  стены. Князь  поискал  рукой  опоры. По  крыльцу  взбежали  ещё  двое – они-то  и  подхватили  Князя.

Ночью  Князь  отправился  в  обыкновенное  путешествие  по  дому. Девчонка  спала, спал  Себастьян. Постель  чёрненького  пустовала. Князь  нашёл  его  в  кабинете  Андрея. Мальчик  неподвижно  стоял  у  портрета  отца. Князь  долго  не  смел  его    потревожить. Мальчик  сам  оглянулся  и  доверчиво  улыбнулся.
— Скоро  вы  возвратитесь  к  отцу, то  есть  к  вашему  сыну.
— Скажи  мне, наконец, как  зовут  тебя?
— Андрей-Александр.
— И  ты  мне  не  снишься?  Ты  не исчезнешь?
Андрей-Александр  помотал  головой  и  приник  к  груди  Князя.
— Сна  ни  в  одном  глазу!
— Твой  отец  тоже  с  таких  лет  страдал  бессонницей.
— Можно  ли  мне  пойти  в  зал, к  фортепиано? Папа  говорил, вы  играли  с  ним  в  четыре  руки. Не  могли  бы  вы  сыграть  со  мной  какой-нибудь  из  концертов  Бетховена? Мне  ничто  так  не  возвращает  решимости.
— Сколько  тебе  лет?
— Уже  девять. Если  честно, я  сыграл  бы  пятый, если  вам  не  трудно.
— Я, наверное, не  вспомню… Я  возьму  партитуру.
Князь  мало  смотрел  в ноты: отрешённая  фигурка  у  фортепиано, с  лицом  и  движениями  сына, приковала  к  себе  его  светлеющий  взор. Андрей  играл  так, кажется, лет  пятнадцати. Значит, умение  играть  передалось  этому  чудесному  человечку – как  умение  говорить  и  ходить. Тонкая  крохотная  ручка  скользила  по  клавишам – с безукоризненной  точностью. « Милый   мой, милый », — вертелось  в  сознании  Князя. Кто-кто, а  он  знал  цену  этой  лёгкости  и  полёта. 
— Благодарю  вас, — пряча  глаза  и  слёзы  в  глазах, сказал, вставая  от  фортепиано,  Андрей-Александр, но  Князь  остановил  его.
— Поиграй, поиграй, тебе  будет  легче, мой  милый. Сыграй-ка  мне  Шуберта.

Андрей-Александр  уснул  уже  под  утро, и  вот, что  ему  приснилось. Он  шагал  по  большому  городу. Улица  называлась  Садовое  Кольцо. Он  шёл  быстро, и  утро  летело  ему  навстречу. Город  был  тих, город  спал.
Андрей-Александр  размышлял  над  тем, что  труднее  всего  выйти  за  пределы  возможного. От того, что  мы  знаем, что  может  быть, а  чего  быть  не  может, мы  теряем  волю  к  проникновению  в  неведомое.
Он  шёл  и  знал, что  каждый  шаг  приближает  его  к  цели. Он  шёл  всё  скорее – словно  не  ноги, а  чьи-то  крылья  несли  его  над  землёй. Солнце, с  любопытством  смотря  на  него, перекатывалось  с  одного  края  неба  на  другой, и  вот  упало  за  крыши  домов. Андрей-Александр  сделался  недоступен  для  его  жаркого  взора. Он  склонился  к  фонтану, увидел  своё  отражение  и  ахнул: на  него  смотрел  лет  девятнадцати  юноша.
Не  веря  глазам, Андрей-Александр  провёл  рукой  по  лицу – и стал   снова  девятилетним. Провёл  ещё  раз – всё  повторилось. Знакомый  голос  произнёс  над  ним: « Ночью  в  три  столкни  его  с  того  места, где  он  будет  находиться, и  пусть  он  отправится  с  детьми ».   
Андрей-Александр  проснулся, подбежал  к  зеркалу, оглянулся  на  плотно  закрытую  дверь  и  провёл  рукой  по  лицу. По  телу  прополз  изнурительный  озноб, и  в  зеркале  Андрей-Александр  стал  замечать  первые  следы  преображения. ОН  скорее  провёл  по  лицу  другой  раз. Сон  оказался  вещим.
Став  прежним  собой, Андрей-Александр  добрёл  до  постели, лёг, зябко  кутаясь, и  улыбнулся. Это  был  ответ  на  первый  вопрос.

Друзья  стояли  в  укромном  закутке  коридора.
— Ровно  в  три  мы  должны  оказаться  у  Князя. Вам  хорошо  бы  сегодня  успеть  сделать  ваши  дела. После  трёх  вы  должны  возвратиться  в  Академию. Вместе  с  Князем.
— А  ты?
— Вы  отлично  знаете, что  я  остаюсь  здесь. Не  будемте  произносить  лишних  слов. Весь  день  я  пробуду  с  дедом – вы  будете  свободны, вы  и  так  потеряли  из-за  меня  много  времени. Но  вечером  я  должен  буду  уйти, чтобы  приготовиться. Когда  я  появлюсь  в  три  часа – вы  ничему  не  должны  удивляться. Если  кто-нибудь  замешкается – всё  пропало. Александру  Князю  может  стать  не  по  себе. Поэтому  хорошо  бы  сделать  носилки  и  держать  их  наготове.
Маришка  с  Себастьяном  напряжённо молчали – они  не  узнавали  Андрея-Александра.
— Вечером  у  нас  не  будет  времени  для  прощанья. Потому – прощайте. Простите, если  невольно  я  обидел  вас  чем-то.
Голос  его  звучал  издалека. Пропасть  уже  легла  между  друзьями. Слова, действительно, не  имели  более  смысла.

Днём  с  Маришкой  и  Себастьяном  пришла  ещё  стайка  детей – насторожённых  и  продрогших. Но  стоило  им  отогреться – в  доме  начались  хохот, игры, возня. Андрей-Александр  разыгрывал  им  бравурные  марши, весёлые  арии, польки.
Для  Александра  Князя  это  был  незабываемый  вечер. Сердце  болело  без  поблажек  и  перерывов, но  Князь  приветствовал  эту  боль. Даже  если  всё  окажется  сном – этот  сон  неспроста. Лицо  Князя  вытянулось  и  побелело – а  взгляд  стал  бесстрашней  и  как-то  голубей.

Андрей-Александр  сказал, что  устал  и  хотел  бы  немного  один  посидеть  в  тишине. Что  такое  день  у  фортепиано – Князь  знал. Он  поверил. « Ступай », — Князь  поцеловал  внука  в  лоб  и  проводил  его  взглядом. Он  занял  его  место  у  рояля: гости  хотели  дальше  смеяться  и  петь. Он  просто  обязан  быть  сегодня  гостеприимным  хозяином.
« Будемте  петь. Идите  сюда, мои  дети…»

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-12 23:50:36)

0

6

ЧАСТЬ   ВТОРАЯ  
 
Глава  5.    П Р Е О Б Р А Ж Е Н И Е     
   

Андрей-Александр  запер  дверь, провёл  рукой  по  лицу. Стоять  у  зеркала  не  имело  смысла, да  и  было  просто  жутко. Андрей-Александр  доковылял  до  кровати, погасив  по  пути  свет. Детскую  одежду  пришлось  скинуть – он  ещё  днём  приготовил  себе  костюм  отца.
Руки  стали  похожи  на  длинные  плети, а  ногам, кажется, просто  не  было  конца. Тело  было  чужим – только  закрыть  глаза  и  терпеть, и  ждать.
Андрей-Александр  задремал, и  ему  показалось, что  он  проспал  всё  на  свете. На  самом  деле  ещё  не  было  полуночи.
Андрей-Александр  осторожно  заглянул  в  зеркало  и  остался  стоять, привыкая  к  новому  обличью. С  портрета  ему  улыбался  отец.

Дети, увидев  его  в  коридоре, попятились. Он  сказал, сам  слушая  свой  голос:
—Всё, как  договорились.
Он  вошёл  в  комнату  Князя. (Послышался  бой  часов  в  гостиной.) Князь  поднял  глаза  и, вскрикнув, вскочил, глядя  в  спокойно-синие  глаза  Андрея-Александра. Ноги  старого  Князя  совсем  изменили  ему. Андрей-Александр  бережно  опустил  его  на  носилки.
Шествие  гномов  потянулось  по  коридору, потом  перед  домом – по  кругу. Один  за  одним  они  растворялись  в  темноте, и – на  их  руках – покоящееся  тело  Князя.
Андрей  с  замирающим  сердцем  смотрел  вслед  уходящим. Дом  замер  особенною  тишиной. За  окном  просто  стало  темно.
Андрей-Александр  оглянулся – как  всё  преобразилось! Это  был  музей. Не  было  смысла  входить  в  комнаты  или  рваться  наружу.
Холл  второго  этажа  был  немного  освещён  тусклым  светом  ламп  сигнализации. На  диванчике  Андрей-Александр  вдруг  обнаружил  свой  заплечный  мешок. Завёрнутые  в  холст, там  лежали  и  флейта, и  скрипка. Причём, скрипка  большая – такая, как  была  у  отца. Там  лежали  две  партитуры  с  выпуклым  шрифтом – так  что  на ощупь  Андрей-Александр  определил « Волшебную  флейту»  и  «Дон  Жуана», которые  так  любил. 
Припоминая  последний  день  в  Академии, Андрей-Александр  смутно  улыбнулся, руки  сами  потянулись  к  скрипке.
Он  бродил, прижимая  скрипку  к  подбородку, пальцы  нежно  бродили  по  грифу. Он  играл  « Орфея  и  Эвридику »  Глюка , музыка  сама  проливалась  из  сердца, он  не  помнил  о  ней. Дому  медленно  возвращалось  то, что  он  утратил  с  уходом  маленьких  гостей.
Андрей-Александр  улыбался, а  по  щекам  его  сами  собой  катились  непрошенные  слёзы.

В  документах  он  обнаружил  призывной  лист  в  военкомат  и  бронь, оберегающую  его  от  военной  службы. Это  был  второй  вопрос – но  двух  ответов  на  него  для  Андрея-Александра  не  существовало. В  военкомате  он  должен  был  оказаться  в  этот  день  к  полудню. Нужно  было  добраться  до  станции, минут  сорок  ехать  электричкой, потом  добираться  на  метро.

Утро  было  по-осеннему  прохладным, но  солнце  светило  ярко. Андрей-Александр взглядом  прощался  с  домом. Потом  он  взглянул  на  небо.Из  крохотной, замершей  в  небе  тучки  вдруг  рванулись  капли  дождя. Они  были  так  крупны  и  так  сияли  на  солнце, что  походили  на  град  лучезарных  жемчужин, стремительно  летящих  к  земле. Сердце  его  запнулось  от  восторга.
« Господи, дай  мне  сил  пройти  путь  до  конца! Всё  снесу».
Мир  казался  прекрасным. Сердце  было  открыто  миру. Твердя  страстную  молитву, Андрей-Александр  быстро  зашагал  своей  новой  судьбе  навстречу.

Андрей-Александр  без  труда  нашёл  указанный  в  повестке  военкомат. Ему  ещё  раз  напомнили, что  он  имеет  право  не  проходить  службу  в  армии. Он  отказался  наотрез  и  попросился  непременно  в  действующую  армию, но  был  разочарован  отказом. Ему  объяснили, что  полгода  он  должен  провести  в  учебной  части, с  чем  он  вынужден  был  согласиться, так  как  об  оружии (кроме  шпаги) он  имел  самые  смутные  представления, как  и  о  том, что  такое  война, кроме  того, что  она  есть  Абсурд, с  которым  он  обязан  сразиться.   

Он  жадно  впитывал  в  себя  всё, что  видел  и  слышал  вокруг. Сам  говорил  мало. Лишь  раз  ему  пришлось  вступиться  за  скрипку  и  прочие  драгоценности, хранимые  им  в  портфеле.
Капитан, который  должен  был  сопровождать  новобранцев  до  места  назначения, попытался  «запретить» скрипку  в  силу  его  личной  неприязни  к  этому  инструменту. Но  за  Андрея-Александра  вступился  по  случаю  оказавшийся  на  призывном  пункте  полковник. Полковник  перед  строем  растолковал  капитану, что  рядовой  Андрей-Александр  Князь  имеет  бронь, как  выдающийся  музыкант, так  сказать, национальное  достояние, и  идёт  добровольцем  на  защиту  отечества, за  что  честь  ему  и  хвала. И  что  если  разрешается  брать  с  собой  гитару, то  не  запрещено  брать  и  скрипку (это, в  конце  концов, не  рояль!).
Андрей-Александр  благодарно  улыбался  полковнику, а  на  замечание  капитана, что «лучше  бы  это  национальное  достояние  играло  на  трубе – всё  меньше  бы  пилило  по  нервам», Андрей-Александр  ответил, что, конечно, он  может  играть  и  на  трубе, если  есть  труба  и  если  так  угодно  господину  капитану.
Новобранцы  расхохотались, принимая  слова  Андрея-Александра  за  довольно  дерзкую  шутку, а  капитан  побледнел  от  гнева.
— Право  же, я  говорю  серьёзно. И  не  понимаю, отчего  вы  сердитесь.
— Молчать! – погремело  ему  в  ответ, и  Андрей-Александр  стал  послушно  молчать, очень  переживая, что  обидел  капитана, не  сделавшего  ему, собственно, ничего  плохого. 

В  вагоне  над  ним  пытались  подтрунивать  новобранцы, но  один  из  них  заступился  за  Андрея-Александра. Его  звали  Леонид.
Впечатлений  было  слишком  много. Андрей-Александр  сидел  в  углу  нижней  полки  и  смотрел  преимущественно  в  окно.
Вечером  в  соседнем  купе  пели  под  гитару, он  невольно  прислушивался: гитара  была  расстроена. У  Андрея-Александра  разболелась  голова, но  он  стоически  переносил  все  невзгоды.
Напротив  него  сел  Леонид.
— Ты  что  расклеился, старик?
— Нет. Видишь  ли… гитара  расстроена… у  меня  болит  голова.
— Так – настрой!
— А  разве  можно?
— Вот  чудак! Почему  же  нет?
Через  минуту  гитара  была  в  руках  Андрея-Александра. Он  быстро  настроил  её  и  протянул  хозяину.
— Ты  сам-то  играешь?
— На  гитаре?.. Вероятно…
— Ну-ка, валяй.
И  вмиг  купе  уместило  в  себе  двадцать  человек, остальные  расселись  в  двух  прилегающих.
— К  сожалению, я  не  вполне  запомнил  ваши  песни… Кажется, вы  играли  что-то  из  Франчески  де  Миланы… Я  тоже  люблю  Ренессанс…
Он  играл  уже  несколько  часов  подряд и  ему  не  давали  остановиться. Даже  сердитый  капитан – перестал  сердиться  и  слушал  задумчиво. Под  утро  Андрей-Александр  играл  на  флейте – и  в  вагоне  не  было  другого  звука, только  изредка, если  музыка  замолкала, приглушённо  звучали  голоса, требующие  продолжения.
На  скрипке  Андрей-Александр  играть  отказался  и  виновато  улыбнулся  капитану, чтобы  тот  вполне  мог  увериться, что Андрей-Александр  не  хотел  дразнить  его  или  насмехаться  над  ним.

Андрея-Александра  полюбили. С  Леонидом  они  сделались  неразлучны.

Технику  Андрей-Александр  освоил  легко. На  учениях  он  был  не  силён, но  вынослив  и  терпелив. Когда  же  через  шесть  месяцев  их  дивизию  отправляли  в  «горячую  точку»  и  Андрей-Александр  категорически отказался  остаться  в  мирной  зоне, друзья  молча  пожали  ему  руку, а  между  собой  поклялись  его  оберегать.
Как  на  БТРе  мчать  по  полигону – Андрей-Александр  знал. Как  целиться  по  мишени – тоже. Но  вообразить, что  вместо  мишени  стоит  живой  человек – Андрей-Александр  не  мог. То  есть  всё  сразу  обращалось  в  бессмысленный, жесточайший  фарс: ведь  для  кого-то  «мишенью»  будут  его друзья – эти  чудные  ребята, сидящие  снова  тихим  кружком  в  их  купе.
Как  изменились, как  похорошели они  за  полгода! Возмужали – и  в  то  же  время  стали  спокойнее, тише, и  глаза  их  сияют, как бездны, прекрасные  своей  глубиной!
— … Я  не  верю  в   приметы, говорил  Лёнька. – И  сны  мне  снятся — дребедень. 
— Приметам  всё  равно, веришь  ты  в  них  или  нет. Они  всё  равно  сбываются, — спокойно возражал  Женька  Шварц.
— Не  верю! Ну  что  в  них  проку! Вот, к  примеру, снится  мне, что  я  сдаю  в  школе  экзамен  по  прополке: как  тяпку  держать. И  к  чему  бы  это?
— А  мне  снилось, будто  я  плыву  на  рассвете  в  лодке…— вздохнул  Саша  Каледин. – Красота!
— Ты  письмо  сегодня  и  получил! – отозвался  всезнающий  Женя  Шварц.
— А  что  снится  тебе, Андрей-Александр?
— Мне? – от  внезапного  обращения  Андрей-Александр  смутился. – Так, что-то  неприятное. Какой-то  ужасный  слепой: всклокоченный, седой, а  с  ним – мальчик. Его  вёл  мальчик.
— Это  же  плохой  сон! – испуганно  сказал  Женька, но  его  с  двух  сторон  одновременно  пихнули  в  бока  Лёнька  и  Саша  Каледин.
— А  я  не  верю  ни  снам, ни  приметам! – ещё  громче  в  воздух  повторил  Леонид.
И  никто  на  этот  раз  ему  не  возразил, но  все  украдкой  с  тайной  тоской  посмотрели  на  Андрея-Александра. Он  уже  думал  о  чём-то  своём.
В  сознании  Андрея-Александра  много  раз  возникала  одна  и  та  же  картина: как  он  лицом  к  лицу  встречает  «врага» — и  он  должен  решить…
Смерти  он  не  боялся (во  всяком  случае, так  ему  казалось), но  было  что-то  дьявольское  в  самом  вопросе. И  можно  ли  было  отвечать  на  такой  вопрос?

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-12 23:59:09)

0

7

   Глава  6.  НЕУДАЧНОЕ   НАЧАЛО         

Была  ночь. Но  спали  в   машинах, готовые  вот-вот  выступить  по  приказу. Не  спалось  лишь  двоим: Леониду  и  Андрею-Александру.
Люк  был  открыт. Над  ними  зияло  звёздное  небо, было  так  тихо, что  друзья  слушали  дыхание  друг  друга  и  мирное  сопение  уснувшего  Марка. Лёнька  блеснул  своими  карими  глазами  и  шепнул  Андрею-Александру:
— Я  давно  хотел  тебе  сказать, что  я  тебе  благодарен.
— За  что? – удивился  Андрей-Александр.
— До  встречи  с  тобой  я  был  совсем  другим. Теперь  во  мне  что-то  переменилось. Я  сам  переменился – благодаря  тебе. Ты  мой  лучший  и  единственный  друг!
Андрей-Александр  улыбнулся  и  с  благодарностью  пожал  руку  Леонида.
— А  ты – мой!
Лёнька  приник  лбом  к  плечу  Андрея-Александра  и  сам  испугался  своей  внезапной  нежности.
— Давай  выберемся  наружу! Душно! – сказал  Лёнька.
Андрею-Александру  тоже  хотелось  на  воздух, но  это  было  запрещено  и  просто  очень  опасно.
— Но  ведь  нельзя, Леонид.
— Три  минуты!
Они  выбрались  наружу  и, прислоняясь  к  башне  машины, стали  смотреть  в  небо.
— Знаешь, с  недавних  пор  я  почему-то  стал  думать  стихами, – признался  Лёнька. 
— В  самом  деле? Интересно. Ты  не  можешь  мне  дать  почитать  свои  стихи?
— Ты  будешь  смеяться. Они  плохие – мне  далеко  до…
— Не  разрушай  их  сравнением. Они – твои, неповторимы, и  этим  прекрасны.
— Хорошо. Я  прочту… Называется  « Ночь ».
Лёнька  помедлил, справляясь  с  волненьем, и, глядя  в  звёздное  небо, глухо, почти  монотонно  стал  читать. И  всё-таки  его  голос  торжественно  переменился.

Ночь – не  ночь, а  дно  морское. Нас  пучина  поглотила
И  как  будто  схоронила  всех  живьём, но – что  со  мною?
Отделён, забыт  и  брошен  я  неласковой 
судьбою –
Как  песчинка  в  море  диком  я  с  мольбой  кричу  прибою:

Возврати  меня  к  истоку! Пусть  больным  и  пусть  уставшим,
Только – Богом  заклинаю! – ничего  не  потерявшим!..
Но  глуха  ко  мне  стихия. И  молчанием  покроет
Все  души  моей  порывы – ночь, чудовище  морское…

— Я  сам  понимаю, где  и  что  в  нём  плохо, но  мне  не  удаётся  его  исправить, понимаешь? Как  с  первого  раза  сочинилось – так  и  всё! В  стихе « ничего  не  потерявшим »  можно  заподозрить  мой  эгоизм  и  нежелание  чем-то  пожертвовать, тогда  как  речь  идёт  о  возвращении к  своей  первозданной  сущности, и  именно  её  я  боюсь  растерять! Мне  не  удаётся  это  выразить…
Андрей-Александр  ещё слушал  догасающую  мелодию  стиха. Он видел, что  Лёнька  что-то  с  жаром  и  смущением  ему  говорит, но  не   разбирал  значения  слов. Мелодия  стиха  казалась  ему  как  нельзя  больше  подходящей  для  нынешней  ночи.
— Какой  же  ты  прекрасный, Леонид! – сказал Андрей-Александр, сжимая  плечо  друга. – Только – тише! Ничего  не  говори! Я  слышу  мелодию  твоего  стихотворения, пусть  она  дозвучит.
— Тебе — понравилось? – неуверенно  произнёс  Лёнька.
— Да.  Эта  ночь – жуткая, в  ней  холодно  и  нечисто, в  ней  веет  смертью. Непонятно  было  бы, зачем  вообще  она – если  б  не  твоё  стихотворенье!
— А  мне – спокойно! – Лёнька  улыбался  с  видимым  облегчением  и  даже  немного  с  гордостью.
Внизу  запищала  рация. Лёнька  и  Андрей-Александр  мгновенно  очутились  внутри  машины. Был  приказ. Машины  с  рёвом  двинулись  в  путь.
Лёнька  не  мог  не  улыбаться – так  славно  было  у  него  на  душе. Марк, заспанный, возился  с  наводкой, протирая  то  линзы, то  глаза, и  не  понимал, где  мутится.
Андрей-Александр  был  встревожен  и  зол  на  себя. Это  было  гадкое  чувство, очень  похожее  на  страх, но  только  мучительнее  страха: ему  казалось, что  сегодня  он  притягивает  смерть, и  было  до  боли  страшно  смотреть  на  ребят. Хотелось  выскочить  из  машины  и  встретить  смерть  один  на  один, лицом  к  лицу. « Но  ты  ведь  не  обладаешь  способностями  ясновиденья, твои  предчувствия  смутны. Ты  мог  устать, просто  струсить…» Руки  его  хладнокровно  скользили  по  рычагам.
Но  всё-таки  машину  тряхнуло, мотор  заглох  и  стало  жарко  и  дымно.
Андрей-Александр  последним  выбрался  из  машины, сжимая  в  руке  автомат, но  ровным  счётом  ничего  не  понимая. Лёнька  и  Марк  бежали  впереди – он  устремился  за  ними.
В  спину  его  что-то  хлестнуло, он  оглянулся  и  увидел  врага  в  двух шагах   от  себя.  Только  враг  вдруг  споткнулся  и  упал  на  землю, выронив  обрез  к  ногам  Андрея-Александра.
Андрей-Александр  поднял  обрез, но  стоял  в  замешательстве. Ему  показалось, что  перекошенные  губы  человека, стоящего  на  коленях  против  него, сказали  ему  « отдай! », и  он  швырнул  врагу  прямо  в  руки  его  оружие.
— Уходи, — не  своим  голосом  сказал  Андрей-Александр.
Дуло  обреза  нацелилось  ему  прямо  в  лоб, но  выстрела  не  было. Вскрикнув  и  зло  замахав  на  Андрея-Александра  руками, враг  его  ринулся  прочь. Андрей-Александр  с  запоздалым  ужасом  побежал  в  другую  сторону, земля  раскачивалась  под  ногами. Друзья  бежали  ему  на  помощь.
Что-то  вертлявое  и  дымящееся  упало  в  метре  от  него – и  Андрей-Александр  понял,  ЧТО  это  такое. Друзья  спешили  к  нему, делали  знаки… Андрей-Александр  прижал  руки  к  груди, зажмурился  и, сделав  шаг  в  сторону, накрыл  собой  вертлявый  стальной  комок.
Лёньку  и  Марка  швырнуло  к  скале, остальных, бывших  чуть  поодаль, просто  ослепила  вспышка. И   этим   всё  кончилось. 

Андрей-Александр  чувствовал, что  он  жив, что  он  долго, мучительно  приходит  в  себя, что  вот  он  уже  всё  понимает, помнит  и   слышит – остаётся  только  открыть  глаза – и  ему  казалось, что  он  даже  открыл  их, но  темнота  по-прежнему  его  окружала.   

— Слышите  ли  вы  меня? – спросил  его  чей-то  голос, и  чья-то  рука  взяла  его  за  руку.
— Да, — с  трудом  произнёс  Андрей-Александр.
— Как  ваше  имя?
— Андрей-Александр.
— Замечательно. Вы  помните, что  с  вами  произошло?
— Взорвалась  граната.
—  Да. Вы  в  госпитале. В  Москве.
— А  где  ребята?
— От  той  гранаты  никто  из  ваших  друзей  не  пострадал.
( « А  не  от  той?» — проползло  в  мозгу  Андрея-Александра.)
— Доктор, почему  мне  не  открыть  глаза? Мне  даже  кажется, что  я  открываю  их, но  я  ничего  не  вижу.
Синие, широко  раскрытые  глаза  Андрея-Александра  смотрели  в  потолок. Зрачок  неподвижно  замер. Веки  иногда  вздрагивали,  и  вновь  широко  раскрытые  глаза  смотрели  в  потолок.
Голова  его  была  забинтована, но  под  повязкой  на  лбу  ало-чёрным  пятном  горела  небольшая  ранка  от  осколка.
— Разве  всё  ещё  ночь? Здесь – темно?
— Нет, здесь  светло, отвечал  врач.
Его  коллеги  стояли  вокруг  постели  больного  и, понимающе  покачивая  головами, отводили  глаза.
— Как  вы  вообще  себя  чувствуете?
— Благодарю. Хорошо. Здесь  ещё  кто-то  есть?
— Это  мои  коллеги. Мы  вас  посмотрим  немного, не  возражаете? Попробуем  повернуться…
— Доктор… В  самом  деле – светло? Я – ослеп?
— Ещё  чуть-чуть  на бок… Хорошо. Вздохните  поглубже.
Андрей-Александр с трудом перевёл дыхание. Так  вот  что  означала  в  ту  ночь  стальная  улыбка  Люцифера!   
— Я  ранен  в  голову?
— Рана  невелика, но  крошечный  осколок  задел  глазной  нерв  и  ушёл  глубоко  в  голову. Но тебя  ведь  не  надо  утешать? Ты  набрал  в  себя  столько  железок, что  их  хватило  бы, чтобы  положить  взвод. И  ты  жив, ты – счастливчик! Человек, закрывший  своей  грудью  друзей, — герой. Герой  не  нуждается  в  утешениях, не  так  ли?..
Доктор  долго  перечислял   для  коллег  список  всех  ранений  Андрея-Александра. Своего  тела  Андрей-Александр  не  чувствовал: оно  казалось  горячим  свинцовым  слитком.
Когда  врачи  ушли, к  Андрею  приблизился  кто-то  тайком, на  цыпочках.
— Кто  здесь?
— Андрей-Александр!.. Мы  таки  вымолили  тебя  у  господа  Бога!
— Леонид, это  ты?!
— Узнал!
Лёнька  неуклюже  поцеловал  друга  в  щёку.
— А  ты  почему  здесь? Ты  тоже  ранен?
— Да  так, чуть-чуть  задело. Вскоре  после  тебя. Чепуха!
— Сколько  прошло  времени?
— Месяц, пошёл  второй.
— Что  ты  знаешь  про  наших? Все  ли  живы?
— Был  тяжело  ранен  Марк, но  выкарабкался. Он  в  другом  госпитале. Саше  Каледину  оторвало  кисть, но  левую. Он  не  унывает… Теперь  давай  ты, выкарабкивайся! Лейтенант  твою  скрипку  и  флейту  сберёг. Тебя, между  прочим  к  ордену  представили!
— Какому? Зачем?
— Ордену  Мужества. Затем, что  ты – герой.
— Я  дурак, а  не  герой. Ведь  это  вы  бежали  меня  спасать!.. Мои  руки – связаны?
— Что  ты! Это  гипс… Тебе  обе  кисти  раздробило. Но  ты  не  думай, никто  из  нас  никогда  не  забудет, что  ты  самый  лучший  в  мире  музыкант! И  после  госпиталя – ты  пойдёшь  жить  ко  мне, так  и  знай. Моя  мама  нас  ждёт.

Орден  ему  в  самом  деле  вручили. И, что  было  тоже  неплохо, вручили  какую-то  сумму  денег. Мысль  о  будущем  не  могла  не  тревожить  Андрея-Александра.
Андрей-Александр  научился  ходить, ориентироваться  в  палате, больничном  коридоре, научился  писать  сначала  левой, затем  и  правой  рукой. Правая  рука, которой  он  защитил  сердце, была  превращена  в  месиво – врачам  чудом  удалось  её собрать  и  сшить. Левая  была  немногим  лучше.
Инструменты  от  Андрея-Александра  прятали, но  он  ни  разу  и  не  спросил  о  них  и  совершенно  не  горевал  о  руках, словно  не  понимал  того, что  же  с  ним  приключилось.
Бодрость  духа  не  только  не   покидала  его, наоборот:  с  тех  пор, как  он  начал  передвигаться  по  палате – он  сделался  всеобщим  утешителем  и  любимцем.  Его  призывали  к  тяжело раненым, он  говорил  с  ними  будто  бы  ни  о  чём, или  часами  мог  по  памяти  читать  поэмы  и  саги, или  негромко  распевал  какие-то  арии, и  — все  врачи  отмечали  это – у  самых  тяжёлых  и  безнадёжных  выздоровление  шло  в  несколько  раз  быстрее. Больные  избегали  тяжелейшего  периода  депрессии  и  с  радостью  возвращались  к  жизни. Андрея-Александра  не  спешили  выпмсывать, шутя  называли  его  больничным  жителем  и  сиделкой. Но  за  несколько  дней  до  выписки  Андрей-Александр  всех  просто  ошеломил.
В  комнате  отдыха, где  по  вечерам те, кто  шли  на  поправку, играли  в  шахматы  и  просто  беседовали  о  жизни, в  самом  углу  стояло  пианино. Андрей-Александр  наткнулся  на  него  случайно, щёки  его  вспыхнули, он  долго  ощупывал  инструмент.
Присутствующие  переглядывались  в  сомнении, не  отвести  ли  Андрея-Александра  от  пианино, но  сделать этого  никто  не  решился.
Андрей-Александр  прошептал, обращаясь  ко  всем:
— Простите… Вы  позволите?
Никто  ему  не  ответил, в  комнате  сделалось  очень  тихо.
Андрей-Александр  подвинул  себе  стул, сел  и, переводя  дыхание, приподнял  лицо, слушая  тишину ( обыкновенная  привычка  музыкантов  и  слепых ).
Как  он  играл!
Все, в  том  числе  и  сбежавшиеся  врачи, столпились  вокруг  инструмента, следя  за  спокойным, головокружительно  лёгким  полётом  рук  Андрея-Александра.
Правда, едва  дозвучали  ликующие  аккорды  финала, пианист, задыхаясь, поднялся  и, смертельно  бледный, упал  тут  же  у  инструмента  на  руки  слушателей. Но  обморок  длился  недолго. Андрей-Александр  очнулся.
— Какой  же  ты  молодец! Какой  молодец! – твердили  врачи.
— Качать  его! Ура – маэстро!! – ликовали  мальчишки-солдатики, но  мало  кто  из  них  мог  на  самом  деле  исполнить  их  собственное  желание.
— Неужели  руки  слушаются  по-прежнему? – не  верили  врачи.
— Да, благодарю… Всё  хорошо… Чуть-чуть  больно…
От  боли  он  не  мог  вздохнуть. Возвратясь  в  палату, Андрей-Александр  полночи  лежал  без  сна  и  плакал, как  мальчишка, сам  не  понимая, что  с  ним  творится. Но  к  утру  он  был  совершенно  спокоен.
Госпиталь  продолжал  бурлить, все  обсуждали  вчерашнее  событие. Врачей  сбежалось  втрое  больше,  и  все  твердили:
— Повторите, повторите  то, что  вы  играли  вчера! Изумительная  техника! В  это  просто  невозможно  поверить!
Андрей-Александр  был  каменно  спокоен  и  безукоризненно  вежлив.
— Вас  интересует  «техника» — хорошо. Я  охотно  исполню  для  вас  то  же  самое  в  трансцендентальной  транскрипции. Это   рассчитано  на  два  фортепиано, вдвоём  мы  бы  сделали  это  лучше…
Он  сел  к  инструменту, отрешённый  и  грустный.— « Странные  люди! Неужели  они  искренне  убеждены  в  том, что  играют  руки? Руки – рабы, пусть  даже  горят  огнём. Они  обречены  послушанию. Музыка – образ  мысли, язык  чувства, то, что  последнее  в  нём  умрёт. Ах, если  б  отец  был  здесь!..»

В  мэрии  обещали  спустя  какое-то  время  помочь  с  квартирой. Пока  этот  вопрос  оставался  открытым, Андрей-Александр с благодарностью  принял  приглашение  Леонида  поселиться  у  него.
Он  прожил  у  Лёньки  три  недели. Мама  и  сестрёнка  Леонида  были  очень приветливы  и  всячески  баловали  «мальчиков», но  это  был  не  выход.
Лёнька  работал, работала  его  мама, сестрёнка  каждое  утро  бежала  в  школу, — один  Андрей-Александр  ничего  не  делал, словно  чего-то  ждал.
Едва  все  уходили  из  дому, вся  бравада  Андрея-Александра  бесследно исчезала, и  он  в  странном  отрешении  просиживал  часами  в  одном  положении.
Во  время  такого  полузабытья  он  увидел  странный  сон ( или  это  просто  ему  привиделось?).
Он  увидел  отца, деда, Ленца, сидящих  в  их  домашней  гостиной  у  низкого  столика, и  услышал  их  приглушённые  голоса:
— Всего  бессмысленнее  наше  бездействие,— говорил  отец.
— Это  моя  вина. Он  ушёл  из-за  меня. Кроме  меня  никто  не  должен… — вступал  дед.
—  Тебе  не  удастся, отец…
— А  вас  предупреждали, — возвышался  надо  всеми  голос  Ленца, — что  это  не  детские  прогулки. Отпустить  его  в  мир – после  всего, что  было  два  года  назад!.. Летопись  комитета, следившего  за  его  судьбой, обрывается  взрывом  в  конце  мая 1996  года. И  больше  нам  не  удаётся  установить  связи…
— НО  мой  мальчик  жив, — возражал  голос  отца. – Поймите, я  превосходно  знаю  это…

« Что  же  я  сижу?.. Что  же  я, в  самом  деле!..» — встрепенулся  Андрей-Александр, и  смятение  завладело  им. Тогда  он  принял  решение  уйти  от  Леонида  немедленно, пока  все  не  вернулись  и  не  остановили  его.
« Я  навсегда  вверг  в  скорбь  и    мучительное  ожидание  любящих  меня  людей – и  отсиживаюсь  в  тёплом углу!.. Встань  и  иди!  Встань  и  иди!  И  иди! »
Он  взял  свои  вещи, уложенные  всё  ещё  по-походному  в  вещевом  мешке, написал  записку  хозяевам  и  покинул  их  дом.  Автоматический  замок  звучно  захлопнулся  за  ним.
« Они  не  едят, не  спят  и  не  смотрят  в  окно, а  живут, дышат  только  тем, что  стремятся  всем  сердцем  не  выпустить  даже  на  миг  ту  нить, что  удерживает  тебя  у  гибели  на  краю!..» — так  думал  он, надевая  чёрные  очки  на  глаза  и  тросточкой  определяя  путь  по  лестнице.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-12 23:54:33)

0

8

   Глава  7. ВТОРОЕ  НЕУДАЧНОЕ  НАЧАЛО
     
 

« Иди  и  ничего  не  бойся. Сегодня  же  начни  новую  жизнь. Ты  пришёл  спасать  мир, а  не  прятаться  и  не  дрожать…»
Он  вышел  из  подъезда. Свежий  утренний  ветерок  погладил  его  по  щекам  и  поиграл  его  волосами, уже  успевшими  отрасти.
Тонкая  тросточка  легонько  ударилась  о  стену  и  о  тротуар.
Было  около  десяти, машин  было  довольно  много; они  с  рёвом  проносились  мимо  метрах  в  пяти  от  подъезда.
Андрей-Александр  пошёл  прямо  вдоль  стены, ещё  одухотворённый  новым  решением  и  пока  смутно  осознавая, что  идёт  наугад, неизвестно  куда.
Дом  кончился, и  обрывался  тротуар. Андрей-Александр  ступил  вперёд, лёгкий  шум  откуда-то  сбоку  вырос  в  оглушительный  скрип, и  сильный  удар  в  бок  снова  выбросил  его  на  тротуар.
Рядом  ещё  что-то  так  же  оглушительно  заскрипело. Андрей-Александр, ожидая   ещё  чего-то  ужасного, совершенно  ничего  не  понимая, сжался  в  своей  темноте. Над  ним  зазвенел  человеческий  голос, взбешённый  и  перепугано-нервный:
— Куда  прёшь  на  красный! Вы  видите, видите – ему  красный, а  он!..
— …Живой  он  там?
Андрей-Александр  понял, что  сбит  машиной  на  переходе, что  он  пошёл  на  красный  свет.
Чьи-то  руки  его  поднимали. Он  не  сопротивлялся, одной  рукой  балансируя, вторую  не  в  силах  отвести  от  ушибленного  бока, но  темнота  его  сильно  раскачивалась  из  стороны  в  сторону.
— Вы  же  видели, вы  же  видели, товарищ  капитан, что  я  тут  совершенно  не  при  чём! – всё  причитал  перепуганный  голос.
И  голос  капитана  сумрачно   отвечал, что  всё  видел, а  руки  капитана  крепко  держали  плечи  Андрея-Александра.
— Ну, что  ты? Как?
Нужно  было  отвечать, и  Андрей-Александр, осторожно  переводя  дыхание, как  мог ровнее, отвечал:
— Да, простите… Это  я  виноват.
— Ты  цел?
— Да, прошу  вас, не  беспокойтесь.
— У  вас  есть  претензии  к  водителю?
— Ни  в  коем  случае. Я  готов, наоборот, принести  свои  извинения.
Андрей-Александр  потрогал  очки, которые  каким-то  чудом  остались  на  нём. В  то  же  время  чужая  рука  сняла  с  него  очки.
— Так  ты  слепой? – голос  как-то  поник.
Андрей-Александр  молчал.
— Что  же  ты  один? Нужно  его  отвести.
— Нет, я  сам! Я  прошу  вас, я здесь  рядом.
— Ну, как  знаешь.
Милиция уехала.
Андрей-Александр всё  стоял,  прислоняясь  к  стене, и боялся  ступить  шаг  или  наклониться  за  мешком  или  тростью. Сердце  опять  грохотало  в   нём, и  ужас  парализовал  волю.
« Откуда  я  шёл? Куда  я  иду?.. Это  конец – глупый, ужасный, дурацкий  конец…» — сверлил  мозг  его  собственный  перепуганный  голос.
— Держи  свой  саквояж, — прозвучал  значительно  успокоившийся  голос  водителя. – Может  быть, тебя  всё-таки  куда-нибудь  отвезти?
— Не  могли  бы  вы  подать  мне  трость?
— Её  нет. Она  упала  в  люк, а  там  вода.
Андрей-Александр  опять  промолчал, ещё  плотнее  прижимаясь  к  стене.
— Давай  я  отвезу  тебя, куда  тебе  нужно, — ещё  раз  предложил  водитель.
— Есть  ли  здесь  поблизости  сквер? Мне  нужно  где-нибудь  немного  посидеть  и  прийти  в  себя.
— Всё  бок  держишь?.. Тебя  ведь  сильно  ударило!  Какой  тебе  сквер?..
— Нет-нет, я  только  перепугался.

В  машине  Андрей-Александр  попытался  угадывать  повороты, но  это  было  совершенно  бессмысленно, и  он  только  чувствовал, что  падает  в  глубокий  омут, откуда  ему  не  выбраться.
Его  под  руку  довели  до  скамейки.
— Благодарю.
Андрей-Александр  отпустил  руку  незнакомца  — и  словно  лишился  последней  опоры.
— Ну, прощай. Как-то  странно  тебя  здесь  оставлять! – сказал  незнакомец  и  ушёл.
Андрей-Александр  пощупал  рубашку  под  пиджаком : так  и  есть, рубашка  влажная  и  липкая. Но  главное,  ужас, сковавший  рассудок  и  тело, не  отступал.
« Я  больше  никуда  не  пойду! Да  я  лучше  умру  на  этом  месте, но  никуда, никуда, никуда  не  пойду! »
От  отчаянья  хотелось  только  вжать  голову  в  плечи, а  плечи  стиснуть  руками.

Первой  возвратилась  из  школы  Лёнькина  сестра. Она  позвонила  на  работу  Лёньке  и  маме. До  глубокой  ночи  бегало  всё  семейство  по  окрестным  улицам  и  названивало  повсюду, но  даже  следа  Андрея-Александра  найти  им  не  удалось, словно   он  провалился  под  землю.
Андрею-Александру  тоже  так  показалось. До  ночи  он  просидел  в  оцепенении, почти  не  шевелясь. Ночью  он  немного  успокоился. И  хотя  щемящее  чувство  тоски  и  одиночества  не  исчезло, он  смог  сосредоточиться  и  обдумать  своё  положение.
Что  с  ним  происходит? Мечтая  спасти  человечество, дознаться  до  причин  человеческих  бед, — об  этом  ли  он  мечтал?
Утром  он  затравленно  метался  в  глухой  пустоте, боясь  шелохнуться, едва  не  вопил   от  отчаянья – и  уж, конечно, совершенно  не  помнил  тогда  о  своём  « назначении»  и  о  том, что  ничего, ровным  счётом  ещё  ничего  не  сделал. Всё  было  нелепо  и  глупо, и  он, немощнее  пятилетнего  ребёнка, только  и  мог, что  сидеть  в  глухом  сквере  с  перепуганным  сердцем  и  мозгом. 
Вероятно, это  и  есть  тот  самый  Абсурд, с  которым  он  намеревался  сразиться – и  вот  он, борец!
« Ну  что  с  тобой, Андрей-Александр, — заговорил  с  ним  другой  его  внутренний  голос. – Будь  спокоен. Ведь  ты  обещал  быть  спокойным. Начни  всё  сначала. Иди  к  людям…»
— Но  я  не  могу  потревожить  опять  Леонида. Я  ещё  ничего  не  изменил  в  своей  жизни, а  он, конечно, опять  благородно  возьмёт  меня  под  опеку! Я  ушёл  не  за  тем.
« Хорошо, что  ты  вспомнил,  з а ч е м   ты  ушёл.»
— …Но  как  мне  двигаться  теперь? Я  не  сделаю  десяти  шагов, не  полетев  в  яму  и  не  врезавшись  во  что-нибудь.
« Между  прочим, со  своей  палкой  ты  отвратительно  смотришься! Неужели  ты  не  можешь  идти   п р о с т о    т а к?»
Это  была  безумная идея, но  внутренние  струны  ответили ей  сладостным  напряжением, а  голос  своё  продолжал:
« … Как  ясновидящие  видят  за  1000  вёрст, через  стену, с  завязанными  глазами!.. »
Минуту  спустя  Андрей-Александр  встал  и  обошёл  сквер. Он  ни  разу  не  упал. Присутствие  предмета ( бордюр, скамейку  или  ограду  памятника )  он  угадывал  уже  за  несколько  шагов  до  препятствия, и, убедившись  в  этом, он  стал  учиться  ходить  быстрее. Именно  поэтому  он  всё-таки  споткнулся  о  небольшой камень  и  шлёпнулся  на  ровном  месте, ободрав  колени  и  ладони, как  в  детстве. Потом  он  легко  разыскал  ту  скамейку, где  был  оставлен  его  мешок.
« Ничего! Мой  побег  не  так  уж  бесполезен,— воодушевился  Андрей-Александр. – Нужно  только  поменьше  печалиться  о  себе! »
Он  сел  на  свою  скамейку, прилежно   отряхнулся  и  стал  дожидаться  наступления  нового  дня ( судя  по  нарастающему  гулу  автомашин – день  приближался ).
Казалось, что  между  вчерашним  и  сегодняшним  днём  пролегла  бездна  времени.
Днём  он  так  и  не  решился  встать: ему  было  неловко  растянуться  где-нибудь  у  всех  на  виду  или  на  кого-нибудь  нечаянно  налететь. С  кем-либо  заговорить  он  тоже  не  решился, хотя  за  день  рядом  с  ним  не  один  раз  присаживались  люди.
Зато  он  хорошенько  «выслушал»  улицу  и  определил  светофоры. И  ещё  определил  то  направление, по  которому  ночью  он  отправится  в  путь.
Нужно  учиться  двигаться  по  городу. А  для  этого  надо  встать  и  идти. И  забыть. Что  когда-то  ему  было  даровано  зрение. Нет, он  всегда  только  чувствовал  дорогу, — пусть  работает  это  чувство, пусть  оно  будет  зрением.
Ночью Андрей-Александр  легко   пересёк  шоссе  и  оказался  в  довольно  глухом  переулке. Он  подержался  за  стену, стараясь  «соотнести»  своё  месторасположение  с  пропорцией  улицы, и, опустив  руку, медленно  пошёл  по  тротуару, имитируя  обыкновенную  походку.

0

9

Глава  8.  ЭЛЛИ       
( почти  сновидение )

Андрей-Александр  услышал  шаги  и  остановился ( рукой  он  нащупал  около себя  фонарный  столб ).
Шаги  были  лёгкие, женские. Летели  они  довольно  скоро, но, поравнявшись  с  Андреем-Александром, замерли  на  месте.
— Ты  что? – неуверенно  прозвучал  женский голос. – Тебе  плохо?
— Мне? – переспросил  Андрей-Александр. – Нет, благодарю. Я  вполне…
— Смотри, может, тебе нужно  помочь?..
— Только  если  бы  Вы  дали  мне  где-нибудь  остановиться, хотя  бы  на  ночь, и  немного  поесть. Я  очень  устал  и  страшно  голоден.
Андрей-Александр  слушал  свой  собственный  голос  и  удивлялся  себе. Его  слова, конечно, отражали  его  истинное  желание, но  всё-таки  вырвались  наружу  достаточно  неожиданно  и  будто  бы  помимо  воли.
  Незнакомка, вероятно, тоже  опешив, какое-то  время  молчала.
— Ладно, — сказала  она, наконец. – Я  сама  напросилась. Отступать  некрасиво. Ты  будешь  тихо  себя  вести?
— Тишайше! Я  не  могу  вести  себя  иначе, честное  слово.
— Ладно. Верю. Идём.
Андрей-Александр  пошагал  за  ней.
Тяжело  хлопнула  входная  дверь.
— Лифт  не  работает!
Они  долго  взбирались  по  лестнице.
— Тебя  как  зовут?
— Андрей-Александр. А  Вас?
— Меня  Элли. Можно  на  «ты». Я  ещё  не  совсем  старуха.
— Что  Вы!.. Разве  я  имел  это  в  виду?
— Ладно, ладно. Я  пошутила. Входи.
За  ними  захлопнулась  ещё  одна  дверь.
— Осторожнее, здесь  темно.
« Значит. ты  ничего  не  поняла…» — подумал  Андрей-Александр  об  Элли  с непонятной ему  самому  жгучей  нежностью. Он  смело  шёл  за  Элли, каждой  клеткой ощущая  любое  её  движенье.
— Заходи, располагайся. Так, чем  бы  тебя  накормить?..
— Хоть  куском  хлеба.
— Хлеба  как  раз  и  нет. Я  не  успела  в  магазин. Ладно, не  пропадём. Покрутишься  на  пяти  работах!.. Садись.
— Можно  умыться?
— Правильно. Можно. Идём.
Как-то  вдруг  всё  волшебно  переменилось!

Он  умылся  и  уютно  расположился  на  мягком  диване. Элли  принесла  ему  тарелку  горячих  щей – ничего  не  едал  он  вкуснее! Он  ел  и  расхваливал  ужин – совершенно  искренне. Элли  сидела  напротив  него  и  от  души  смеялась  на  его  дифирамбы.
Вдруг  смех  её  умолк, рука  коснулась  его  груди.
— Боже  мой! – воскликнула  Элли. – Ты  весь  в  крови!
— В  самом  деле?.. Это  давно. Мне  надо  будет  прополоскать  рубашку.
— Рубашку? А  то, что  под  ней – тебя  не  волнует? Снимай.
— Нет, что  Вы!.. Что  ты, Элли! – испуганно  и  смущённо  забормотал  Андрей-Александр.
— Ладно, не  скромничай. Поставь  тарелку  и – руки  вверх!
— Во-первых, я  никак  не  могу  поставить  тарелку: там  ещё  что-то  есть, а  во-вторых…
Элли  не  дала  ему  договорить. Тарелку  она  отставила, пиджак  потянула  за  рукав, расстегнула  рубашку, так  же  потянула  её  за  рукав,  за  другой, принесла  перекись, салфетки.
— Кошмар  какой-то!  Ты  весь, как  решето!
Андрей-Александр  одной  рукой  держал  ложку  и  доедал  щи, другой  оборонялся  от  Элли  и  при  этом  притворно  охал.
Элли  окончила  свою  процедуру  и  хотела  уйти, но  Андрей-Александр  взял  её  руку  и  поцеловал.
— Благодарю  Вас, добрая  фея.
— Ого! Как  мы  умеем  ручки  целовать! Никто  так  не  умеет. Только  вид  у  тебя  не  джентельменский! – отшутилась  Элли. – Почему  ты  всё  в  этих  ужасных  очках?
Она  сняла  с  Андрея-Александра  очки, и  в  комнате  какое-то  время  царила  тишина.
— Прости  меня, дурочку, — сказала  она  потом  глухо, но  очень  серьёзно.
— Я  думал, что  ты  сразу  поняла, — соврал  Андрей-Александр.
— Ладно, — голос  Элли  опять  звучал  решительно  и  твёрдо. – Я  стелю  тебе  постель – и  спи. Подъём  в  семь   утра, так  что  спать  остаётся  недолго.
Андрей-Александр, едва  он  остался  один, быстро  юркнул  под  одеяло. В  голове  его  сладко  звенело, сердце  было  полно  счастливыми  впечатлениями  и  тихой  радостью.
Дверь  скрипнула.
— Элли?
— Спокойной  ночи.
— И  тебе. Элли!
— Что?
— Ты, наверное, очень  красивая!
— Почему?
— Ты  добрая  и  отважная. Такие  не  бывают  некрасивы.
Элли  засмеялась. Потом  она  подошла  к  Андрею-Александру, склонилась  к  его  лицу, и  её  губы  легко  коснулись  поочерёдно  обеих  его  глазниц  и  лба.
— Спи, — шепнула  ему  Элли.
— Дай  мне  руку! Я  хочу  навсегда  запомнить  тебя! – прошептал  Андрей-Александр, чувствуя, как  трепещет  от  счастья  его  сердце.
Элли  протянула  ему  руку, как  королева, уверенно, ладонью  вниз. Он  ещё  раз  коснулся  её  запястья  губами  и  с  блаженством  откинулся  на  подушку.
— Спокойной   ночи, славный  рыцарь.
— Спокойной   ночи, прекрасная  королева!

Сны  ему  снились  тревожные  и  нехорошие. Он  проснулся  утром  от  шипения  утюга  по  влажной  ткани  в  соседней  комнате  и  сразу почувствовал, что  его  голову  крепко-накрепко  сжимают  стальные  горячие  обручи.
Элли  через  несколько  минут  положила  на  стул  с  одеждой  Андрея-Александра  его  свежую  рубашку  и  сказала:
—Вставай, неженка. Мне  пора  на  работу.
Андрей-Александр, превозмогая  отвратитель-ную, мерзкую, ледяную  дрожь  во  всём  теле, оделся, собрал  постель, неверной рукой  нащупал  в  кармане  гребешок  и  пригладил  волосы.
—Умывайся  и  завтракать! – звучал  с  кухни  голос  Элли ( там  уже шипел разогреваемый  завтрак).
Но  ноги Андрея-Александра  словно  сделались  ватными. Он  с  трудом  сделал  несколько  шагов, что-то  громыхнуло  и  посыпалось. Обручи  намертво  стиснули  его  голову.
— Элли, — едва  шевеля  языком  выговорил  он. – Прости, пожалуйста… Я  что-то  уронил… И  вообще… Ты  меня  очень  выручила… Возьми, пожалуйста, сколько  хочешь… Ты  много  работаешь, тебе  нужно…
Он  отдал  Элли  свой  бумажник. Рука  его  искала  опоры.
— Ну  и  возьму, — голос  Элли  звучал  по-детски  обиженно  и  смущённо. – Раз  ты  такой  богатый. Всё. Я  взяла. Это  очень  по-божески.
Она  ещё  не  понимала  того, что  творится  с  Андреем-Александром.
— Элли, ты  можешь  взять  всё… Элли, мне  плохо…
— Ты  что? Я  из-за  тебя  опоздаю, и  меня  уволят! Ты  не  смей, слышишь?.. Иди  ешь, и…
— Мне  лучше  уйти. Элли, где  мои  очки?
— Ты  их  разбил  и  стоишь  на  оправе. Ты  что  такой  страшный?.. – Элли  схватила  его  за  плечи. – Не  смей  падать, слышишь? Сядь!..
Она  попыталась  его  сдвинуть  с  места, но  он, как  стоял, упал  на  усыпанный  осколками  ковёр.
Приехавшим  врачам  «скорой  помощи» Элли  отдала  выписку  из  больницы, которую  нашла  в  бумажнике  Андрея-Александра. Врачи, прочитав  её, ничего  не  стали  делать  и  не  забрали  его  с  собой, сообщив, что  лечению  он  не  подлежит. Что  потеря  сознания  для  того, у  кого  по  черепной  коробке  плавает  осколок ( как, впрочем, и  смерть  в  любую  минуту ),— явление  совершенно  естественное. И  они  уехали.
Элли  в  отчаянье  пометалась  по  квартире ( врачи  помогли  переложить  больного  на  постель – это  всё, что  они  сделали ) и  убежала  на  работу. Вечером  она  застала  Андрея-Александра  в  прежнем  положении. Так   прошло  шесть  дней. На  седьмой  день  утром, похожий  на  тень, Андрей-Александр  вышел  к  ней, когда  она  садилась  сама  с  собой  кофейничать.
— Элли, я  ужасно  виноват  перед  тобой. Со  мной  никогда  не  было  ничего  подобного.
( В  голову  его  словно  были  воткнуты  раскалённые  иглы, и  ноги  всё  ещё  дрожали  под  ним.)
— С  воскресением. – невесело  пошутила  Элли. – Садись  со  мной. Тебе  кофе  или  чай?
— Всё  равно. Я  долго  провалялся?
— Неделю.
— Можно  мне  ещё  пожить  у  тебя?
— Тебе  понравилось? Ну  уж  нет! Лучше  я  тебя  отвезу   домой. Знаешь, что  твои  врачи  мне  сказали? Ты  окочуришься, а  я  буду  тебя  хоронить? Спасибо!..
— Вероятно, есть  какая-то  муниципальная  служба  похорон, — пробормотал  Андрей-Александр.
— Но  неужели  же  у  тебя  никого  нет?!
Он  молча  сидел  перед  ней, потом  провёл  рукой  по  горячему  лбу  и  задержал  в  груди  вздох, едва  не  вырвавшийся  наружу.
— Ты, конечно, права, Элли. Ты  и  так  столько  сделала  для  меня. Я  всегда  буду  тебе  благодарен…
Он  поднялся.
— А  кофе?
— Я, признаться, ничего  не  хочу.
— Куда  же  ты  пойдёшь?
— Там  будет  видно.
— Твои  вещи…
— Вещи?.. Да, благодарю…
Элли, прикусив  губы, плакала, видя, как  он  прилежно   стремится  побороть  дрожь  во  всём  теле.
— Ну  куда, ну  куда  я  тебя  прогоню! – воскликнула  Элли. – Иди  немедленно  ляг  и  лежи!

Дни  поползли  вяло. Приступ  уходил  медленно, и  так  же  медленно  возвращалась  воля  к  жизни.
За  стеной  текла  какая-то  своя  жизнь. Там  звучали  чужие  голоса, но  Андрей-Александр  не  должен  был  задавать  вопросов  и  не  задавал  их.
Элли  стала  совсем  другой  с  ним. Голос  её  звучал  для  него  отчуждённо  и  строго. Но  он  и  не  думал  сейчас  о  жизни: он  любил  вспоминать  первый  вечер  их  странного  знакомства  и  лелеял  в  душе  это  чудное  воспоминание.
  В  звучащем  за  стеной  голосе  Элли  временами  звучали  дорогие  интонации. Андрей-Александр  замечал, что  ему  не  хочется  поправляться, что  его  апатия стала ему  дорога: узник  полюбил  свои  цепи.
Он  пригласил  в  отсутствие  Элли нотариуса  и  оформил  на  её  имя  доверенность, чтобы  она  смогла  получать  его  пенсию. Вечером  он  намеревался  её  отдать.
Элли  пришла  поздно, усталая  и  разбитая, и  сказала, что  утром  уезжает. Андрей-Александр  молчал, потому  что  он  не  должен  был  задавать  вопросов.
— Я  еду за  сыном.
— У  тебя  есть  сын, замечательно, — ответил  Андрей-Александр.
— Ему шесть  лет. Пока  я  крутилась, он  гостил  у  бабушки, но  ему  нужно  перебираться  в  город.
— Ты  хочешь  сказать, что  я  занимаю  его  комнату? Он  ведь  не  захочет  жить  со  мной?..
— Не  знаю. Я  отдала  твои  деньги   в  долг, но  мне  скоро  вернут, а  я  верну  тебе  и  тогда  помогу  тебе  где-нибудь  устроиться.
— Зачем  ты  говоришь  об  этом? Напротив, возьми, пожалуйста, вот  это, — он  отдал  доверенность. – Там  за  несколько  месяцев. Я  ещё  ни  разу  не  получал. Это  твоё. Я  твой  вечный  должник, я   обязан  тебе  жизнью. А  ты  никогда  и  ничего  мне  не  можешь  быть  должна. Ты  не  огорчайся, всё  непременно  исправится.
Утром  он  проводил  Элли  до  дверей. Дверь  за  ней  захлопнулась, а  он  подумал, что  скоро  они  расстанутся  навсегда. Странно!
Он  представил, что на  ладони  держит  ладонь  Элли, воображение  закружило  его  в  лёгком  вальсе. Элли  представлялась  ему  в  голубом, чистом  сиянии  и  чистым  золотом  сиял  ореол  её  лёгкой  руки.
Он  задел  плечом  странный  предмет, похожий  на  шкаф, но  ниже  шкафа. Провёл  по  нему  рукой  и  радостно  замер: пианино!
Он  сел  к  инструменту, и  только  голос  Элли  у  самого  плеча  заставил  его  очнуться.
— Ничего  себе! И  ты – молчал!.. Боже  мой, ведь  ты  великий  музыкант!.. – медленно  от  потрясения  говорила  Элли.
Андрей-Александр, растерянный  и  ещё  не  вполне  возвратившийся  из  своего  полёта, встал  и  пытался  угадать, где  находится  мальчик.

0

10

ЧАСТЬ  ТРЕТЬЯ

Глава  9.  Л  Е  О            

— А  это  мой  сын. Его  зовут  Лео. Лео, а  это  тот  самый  дядя. Только  он, оказывается, великий  музыкант.
— Здравствуй, Лео, — Андрей-Александр  протянул  руку  в  сторону  Элли, но  голос  мальчика  прозвучал  откуда-то  из-за  спины.
— Я  не  буду  с  ним  жить! Он  слепой. я  его  боюсь!
— Он  слепой, а  ты  дурной! такое  чувство, что  ты  никогда  не  повзрослеешь, — со  вздохом  сказала  Элли: выходка  Лео   была  ей  неприятна. – Я  пойду  чего-нибудь  приготовлю.

Элли  ушла. Андрей-Александр  сел  на  свой  диван. Лео  неожиданно  забрался  ему  на  колени.
— У  тебя  правда  есть  орден?
— Ну  есть, — ответил  Андрей-Александр, удивлённый  быстрой  переменой  настроения  мальчика. – Так, значит, ты  всё-таки  не  боишься?
— Да  это  я  так. Элли  припугнул. А  ты  как  раз  ничего. Ты  мне  нравишься.
— В  самом  деле?  ну, будем  друзьями.
— Ты  на  войне  ослеп?
— Да.
— И  совсем  ничего  не  видишь?
— Только  сны.
— Плохо. А  как  ты  мне  руку  подал, а  я  у  тебя  за  спиной! –Лео  рассмеялся  довольно  нелепым  смехом. – Как  ты  думаешь, у  меня  волосы  белые  или  чёрные?
— Белые.
— А вот  и  нет, рыжие! – Лео  расхохотался. – А  глаза – синие  или  карие?
— Зелёные.
— Молодец, точно!
— Только, Лео, не  будем  больше  играть  в  эту  игру.
— Почему? Ты  обиделся? Да  я, может, просто  хочу, чтобы  ты  знал,  как  я выгляжу. Ты  ведь  теперь  чуть-чуть  меня  представляешь?
— Представляю.
— Вот! А  Элли  какая ,знаешь?
— Тоже  рыжая?
— Ну  вот! – Лео  задохнулся  от  возмущения. – Элли  красивая! Тоже  мне, любовник!
— Кто?
— Ну…— Лео  замялся. – А  как, по-твоему, называют  того, кто  живёт  у  молодой  одинокой  женщины? – Лео  перешёл  в  нападение.
— Квартирант, постоялец – нет? Не  подходит?
— Квартирант  так  квартирант, — пристыжено  согласился  Лео. – Всё  равно. Разве  тебе  нисколечко  не  интересно, какая  она?
— Наоборот. Мне  необыкновенно  интересно.
Лео  оживился.
— У  неё  глаза    синие-синие, как  у  тебя! И   волосы – как  у  тебя, только  не  седые!     
— А  у  меня – седые?
— Ну  ты  даёшь, старик! У  тебя  почти  седые: виски  и  так… Даже  о  себе  ничего  не  знать!
— Кто  же  мне  расскажет?
— Я  расскажу! Ты  не  думай, ты  вообще – ничего! И  смотришься  очень  эффектно! Ты  даже  просто  красивый! Я  таких  и  не  видел…
— Благодарю. Но  мне  кажется, ты  несколько  преувеличиваешь…
— Ничего  я  не  преувеличиваю! Делать  мне  больше  нечего! – Лео  не  мог  обидеться  даже  на  мгновение. – Волосы  можно  покрасить. Усы  и  бороду  правильно  не  отпускаешь – это  бы  тебя  состарило. Вообще, ты, по-моему, очень  нравишься  Элли, — это  он  сказал  шёпотом. – Я  почему  и  решил – про  любовника.
— Только  это  не  твоё  дело, Лео, хорошо?
— Ладно, ладно. Мне  всё  равно. А  вот  на  пианино  ты, конечно, играешь – с  ума  сойти. У  меня  даже  голова  закружилась. Думаешь, чего  я  взбесился? Поэтому. Это  при  том, что  я  музыку  терпеть  не  могу. У  тебя  совсем  другая  музыка.
— Извини, если  я  тебя  так  потревожил. Но  почему  же  ты  не  любишь  музыку?
— Меня  Элли  хотела  научить. Она  играет —  конечно, не  так, как  ты. Но  я  лучше  буду  писателем.
— Ты  любишь  сочинять  истории или, может, стихи?
— Во  всяком  случае, пока  я  ещё  ничего  не  сочинил, поэтому  не  могу  сказать, люблю  я  это  или  нет.
— Тогда  почему – писателем?
Лео  очень  серьёзно  молчал  прежде, чем  ответить.
— Поймёшь  ли?.. Впрочем, как  раз  ты  и  поймёшь. Элли  и  ты.
В  мире  много  вещей, которые  трудно  или  невозможно  объяснить. Но  они  встречаются  на  каждом  шагу, и  без  них  жизнь  людей  превращается  во  что-то  бесцветное  и  безрадостное. Сочинять  истории – вздор! Я  хочу  понять  это  необъяснимое, от  которого  только  и  бывает  радостно- радостно  жить  на  свете! Понимаешь, ты  так  играл! Почему  ты  так  играл? Почему  я  слушал  любую  музыку  равнодушно  или  почти  равнодушно, а  твою  полюбил – сразу  и  всем  сердцем?
— Спасибо, Лео. Это  очень  драгоценное  признание. Не  уверен, что  я  его  заслужил… Но – продолжай, пожалуйста! Это  очень  важно – то, что  ты  говоришь.
— Если  б  ты  тогда  обиделся  и  захотел  уйти – я  бы  встал  на  колени  и  никуда  бы  тебя  не  пустил!
— Забудем  об  этом. Говори  о   своём!
—Что  говорить? В  том-то  и  дело, что  я-то  ещё  ничего  не  могу  объяснить. Я  только  хочу  это  понять  и  объяснить – и  себе, и  другим, для  кого  это  важно.
Элли  вчера  мне  читала  стихи… Может, ты  знаешь – Востоков:

Серы, волнисты  тучи  дождливы
Медленно  сеются  врознь;
Сребряно  ложе  флеровых  облак
Нежну  покоит  луну.

Мраки, редея, взору  открыли
Спящу  природу  везде;
Изредка  слышно  карканье  вранов,
Изредка  гул  в  тишине...

— Ты  слышишь  этот  гул, Андрей-Александр?
— Да, это  здорово…

…К  тёмной  дубраве  путь  я  направлю,
К  осени  вниду  во  храм.
Ветер  бушующ  с  свистом  проносит
Бурю  сквозь  ветви  древес.

— Ну  и  так  далее – всё  так  красиво! И  всё  о   главном – о  таинственном  и  непонятном. Он  ведь  писал  очень  молодым, но  он  знал, что  глупо  писать  о  понятном, когда  в  мире  нет  ничего  понятного.
— Лео, к  моему  стыду, я  слышу  эти  стихи  впервые.
— Да? – Лео  был  счастлив, в  голосе  его  звенело  вдохновенье. Он  даже  смеялся  и, расхаживая  по  комнате, декламировал  вполголоса:
… Неизмеримость  звёздами  смотрит,
Видит  повсюду  себя!

Образ  истленья  скучную  осень
Здесь  оставляет  мой  дух,
В  сладком  забвении  утренним  паром
Медленно  к  небу  взносясь!

— Лео, прости. Сначала  ты  показался  мне  довольно  пустым  малым! Я  рад, что  ошибся, но  скажи, откуда  ты  всё  это  знаешь? Откуда  эти  мысли?
— Из  головы! – он  засмеялся, но  тут  же  посерьёзнел  и  сказал  строго: — На  самом  деле, я  всем  обязан  Элли. Она , знаешь, какая  умная?

Вскоре  Элли  пригласила  их  ужинать. Ужин  был  праздничный. Лео  болтал  больше  всех, невпопад, но  с  воодушевлением  смеялся, а  Андрею-Александру  так  и  виделось, как  любовью  ко  всем  сияют  его  зелёные   глаза.
После  ужина  Лео  сел  рассматривать  партитуры  из  мешка  Андрея-Александра. Сначала  его  привлекли  только  диковинные  высокие  книги, выпуклые  ноты  и  красивые  виньетки  на   каждой  странице. Но  по  мере  того, как  Андрей-Александр  стал  рассказывать  содержание  опер, распевать  отдельные  фрагменты  арий  и  оркестровок, Лео  всё  больше  увлекался  и  слушал  жадно  и  изумлённо. Когда  же  Андрей-Александр  извлёк  скрипку, а  затем  флейту, Лео  пришёл  в  восторженное  оцепенение.
Нелюбовь  его  к  музыке  оказалась  чистым  предубеждением. Он, как  в  полусне, уже  вполголоса  повторял  за  Андреем-Александром  мелодии, волшебные  сочетания  звуков, глаза  его  раскрывались  всё  шире  и  шире. Он  досадовал  на  свою  непонятливость.
Перед  сном  Лео  поцеловал  Элли  и  пришёл  к  Андрею-Александру.
— Можно  я  тебя  поцелую?
Андрей-Александр  наклонился к  нему, и  в  тот  момент, когда  руки  Лео  обвили  его  шею, он  понял, что  навсегда  привязан  к  этому  существу.
— Я, кажется, понимаю, отчего  ты  так  волшебно  играешь! – шёпотом  сказал  Лео.
— Почему  же? – так  же  шёпотом  спросил  Андрей-Александр.
— Не  могу  объяснить!.. – ответил  Лео.

Лео  лёг  и  уснул  мгновенно, без  переходов. Сам  Андрей-Александр  долго  ворочался, и, когда  Элли  заглянула  пожелать  ему  спокойной  ночи, он  сказал  ей:
— Я  завидую  тебе!
— Почему?
— У  тебя  замечательный  сын.
— Я  знаю. Вы  молодцы, что  поладили.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-13 00:01:16)

0

11

Глава  10. ОШИБКА   И   ЕЁ   ИПРАВЛЕНИЕ.          

Жизнь  Лео  и  Андрея-Александра  была  очень  насыщенна  событиями. Дел  было  много: чтение  и  математика, география  и  музыка, шахматы  и  прогулки.
Элли  стала  чаще  смеяться  в  последнее время  и  была  определённо  в  приподнятом  состоянии духа. Лео  по-своему  толковал  для  себя  её  энтузиазм. Он  всё  давно  решил  для  себя  и  удивлялся, отчего  Элли  и  Андрей-Александр  так  долго  деликатничают  и  таят  свои  чувства. То, что  они  любят  друг  друга, для  Лео  не  подлежало  сомнению, но  так  уж  принято  у  взрослых – идти  к  своему  счастью  окольными  и  долгими   путями.

Однажды  они  с  Андреем-Александром  возвратились  домой  с  прогулки  и  застали  в  доме  постороннего, который  не  был  похож  на  обычного  визитёра, зашедшего  по  служебной  необходимости. И  Элли  была  одета  как-то  особенно  элегантно, красиво ( Андрей-Александр  не  мог  этого   видеть,но от  пристального  взгляда  Лео  это   не  ускользнуло!). В  комнате  пахло  незнакомыми, вероятно, очень  хорошими  духами. Это  почувствовал  и  Андрей-Александр, вдруг  покрасневший, едва  поздоровавшийся  и  немедленно  скрывшийся  в  своей  комнате.

Андрей-Александр, сцепив  руки  в  замок, сидел  на  диване. Лео  мерил  шагами  комнату, расхаживая  перед  Андреем-Александром  и   сердито  сопя. Наконец, Лео  не  вынес.
— Ну  неужели  же  тебе  всё  равно?! – возмущённо  прошептал  он, останавливаясь  перед  Андреем-Александром.
— Что? – Андрей-Александр  неожиданно  для  Лео  улыбнулся.
— А  вот  ТО! Почему  ты  не  пойдёшь  и  не  прогонишь  его???
— Это  не  моё  дело, Лео.
— Не  твоё?! О, ну  тогда  ты  останешься   с большим, длинным  носом! И  Элли  будет  права!
— Элли, конечно  же, будет  права. Если  бы  ты  только  знал, Лео, какую  ерунду  ты  городишь.

В  комнату  заглянула  Элли.
— Мальчики, вы  тут  вдвоём, без  меня, ладно? Я  на  концерт.
— Элли, стой! – требовательно  возразил  Лео. – Ты  куда?
— На  концерт, — повторила  Элли.
— А   э т о т   кто?
— Это  Рома, — просто  ответила  Элли.
— Я  хочу  с  тобой! – требовал  Лео.
— Но  у  нас  нет  больше  билета.
— Вместо  этого  Ромы!
— Лео, — глухо  произнёс  Андрей-Александр, мучительно  краснея  и  бледнея  попеременно. – Лео, ты  неприлично  себя  ведёшь.
— Зато  ты – прилично! – съязвил  Лео. – Мне  не  нравится  этот  Рома!
— Вот  и  посиди  с  Домовым, — спокойно  вставил  Роман, появляясь  рядом  с  Элли  в  дверях.
Он  предложил  Элли  руку, и  они  ушли.

Лео  и  Андрей-Александр  долго  молчали, сидя  по  разным  углам.
— Лео, — первым  подал  голос  Андрей-Александр. – Ты  всё  ещё  сердишься?
— А  ты – улыбаешься! – с  горечью  и  досадой  ответил  Лео ( он  едва  не  плакал ).
— Лео, ты  должен  понять  одну  очень  простую  вещь: я  люблю  Элли, но, скорее, так, как  ты  её  любишь. И  ты  напрасно  обидел  Романа. Он  даже  наверняка  замечательный, раз  он  нравится  Элли.
— Андрей-Александр, но  это  же  н о н с е н с! Элли  и  Ро-ма!
— Роман, — поправил  Лео  Андрей-Александр.
— Кошмар  и  бредятина!.. Почему  ты  говоришь, что  не  любишь  её? Никогда  тебе  не  поверю! Я  видел, как  ты  краснел  и  бледнел!
— И  ты  краснел  и  бледнел, я  в  этом  больше, чем  уверен. Я  не  говорю, что  я  не  люблю  Элли. Я  говорю, что  я  люблю  её  так, как  ты. То, о  чём  ты  думаешь, есть  полнейшее  недоразумение. Твоя  версия  очень  забавна  и  совершенно  невозможна!
— Почему?
— Я  не  знаю, как  тебе  это  объяснить…
— Ты  от  меня  что-то  скрываешь? Но  это  нечестно!
Андрей-Александр  всё  улыбался, и  только   тогда  Лео  спохватился, что  никогда  не  видел  на  лице  друга  столь   загадочной  и  таинственной  улыбки.
— Да, Лео. Это  скверно, но  я  вынужден  скрывать  ото  всех  одну  вещь. Я  скрыл  её  и  от  тебя. И  до  тех  пор, пока  я  буду  скрывать  её  от  тебя, между  нами  возможно  вот  такое  недопонимание. Я  должен  тебе  всё  рассказать: я  верю, что  ты  никому  и  никогда  не  выдашь  этой  тайны, которая  будет  теперь  нашей  общей  тайной.
— Честное  благородное…
Андрей-Александр  жестом  остановил  его  клятву, улыбкой  поясняя, что  соблюдение  таких  формальностей  между  ними  было   бы  излишне.
Лео  присмирел  и  затих, глядя  на  торжественное,  спокойное  лицо  друга. Все  волнения, поглощавшие  его  сознание  пять  минут  назад, показались  ему  постыдно  глупыми. Лео  пересел  на  диван  Андрея-Александра, обхватил  колени  руками  и  приготовился  слушать.
— Я  буду  предельно  краток, — с  таинственной  переменой  в  голосе  начал  Андрей-Александр.
Люди  всегда  стремились  познать  истину, изобретая  для  этого  всевозможные  пути. Были  и  такие, для  которых  стремление  к  Истине ( Логосу, Благу, Благодати, Абсолютному  Добру  и  так  далее – у  неё  много  имён ) составляло  весь  смысл  их  существования. Было  множество  Школ, Академий, Мистерий. Одни  совершенствовались  в  науках  и  искусствах, Другие  совершенствовали  свою   трансцендентную  сущность, третьи —  свои  трансцендентальные  упражнения  именовали  укреплением  Веры, — все  с  одной  целью: познания  Истинного  Высшего   Бытия. Различные  знания  накапливались  тысячелетиями. Но  так  как  те, кто  обычно  слишком  преуспевал, слыли  среди  людей  мудрецами, пророками  и  гениями  и  часто  были  гонимы  и  лишаемы  самой  возможности  дальнейшего  познания, они  предпочитали  покинуть  мир  и  не  расставаться  с  любимым  служением  Истине.
До  сих  пор  существуют  Города, Монастыри, Академии  и  тому  подобное. Они  неустанно  трудятся. опекая  незримо  и  мир, но  главное: жители  их на  несколько  сот  лет  опережают  своих  собратий. Они  живут  иначе, другими  потребностями – и  сами  другие.
Я  родился  и  рос  в  таком  Городе, учился  в  такой  Академии  до  девяти  лет. Потом  дал  себе  обет  идти  в  мир  и, разделяя  всецело  судьбу  этого  мира, нести  сюда  хоть  отчасти ( по  мере  моих  сил ) то  счастье, ту  гармонию, которыми  каждый  человек  у  нас  наделён  от  рождения.
Мой  переход  длился  мгновения, но  здесь  я  оказался  девятнадцатилетним. Обыкновенное  временное  искривление, но  Элли  интуитивно  права, когда   любит  во  мне  дитя.
О  том, что  происходило  со  мной  здесь, нечего  и  говорить. Пока  что  я  терпел  за  поражением  поражение, делал  множество  глупостей – и  ровным  счётом  ничего  полезного. Ни  о  какой ,даже  крошечной, победе – и  речи  нет. Превосходно  отдавая  себе  в  этом  отчёт  и  зная, что  в  Академии  я  оставил  людей, которые  любят  меня  и  живут  молитвой   о  моём  возвращение ( которое  невозможно ), — я  говорю  тебе, что  должен  довести  начатое  дело  до  конца ( очевидно, что  до  своего  конца ), что, кажется, я  наконец  пробуждаюсь  для  оставленной  мною  работы. Я  буду  должен  уйти. Взрослых  я  понимаю  немного  меньше, и, думаю, честнее  было  бы  идти  к  детям. Я  мог  бы  быть  сносным  учителем  музыки. Это  не  так  мало. Научить  языку  музыки – научить  предчувствию  божества, сердце  - благоговению, душу – быть  счастливой  и  неуязвимой. Я  рад, что  наконец  очнулся. Это  случилось  только  благодаря  Элли  и   тебе.
— Ты – уйдёшь? – еле  слышно  прошептал  Лео. – Андрей-Александр, возьми  меня  с  собой. Ведь  я  тебе  нужен, ты  не  сможешь  без  меня. Пожалуйста!
Андрей-Александр  засмеялся  и  нежно  погладил  волосы  Лео.
— Милый  Лео, ты, конечно, мне  нужен. Потому  что ( я  тебе  говорил ) ты  мне  очень  и  очень  дорог. К  тому же, ты  один  знаешь  теперь  мою  тайну. Но  разве  я  посмею  забрать  тебя  у  Элли? Разве  это  было  бы  справедливо?
Лео  вдруг  расплакался, расцеловал  руку  Андрея-Александра  и, обняв  его  за  шею, крепко-крепко  прижался  к  его  груди.
— Ну  что  ты, милый  Лео. Не  надо  плакать. Ведь  моя  история  пока  никуда  не  годится. Ты, как  писатель, должен  быть  недоволен. И  я  верю, что  с     т о б о й   мы  досочиним  её  значительно  лучше.
— Я  никогда  тебя  не  покину!
Было  довольно  поздно. Андрею-Александру  пришлось  уложить  слишком  потрясённого  друга  в  постель  и  сесть  рядом  играть  ему  « колыбельные». Лео  слушал  волшебную  музыку, и  так  отчётливо  виделся  ему  прекрасный  и  вечный  Город, отчизна  Андрея-Александра. Звук  скрипки  трепетно  чертил  силуэты  светящихся  скал.

Элли  возвратилась  одна. Она  была  очень  печальна.
— Ну  как, он  ещё  долго  ругался?
— Нет, Элли. Если  можешь, забудь  об  этом.
— Спасибо, дружочек.
— Элли, мне  нужно  очень  серьёзно  с  тобой  поговорить. Идём, посидим  на  кухне.

Утром  Лео  обнаружил, что  Андрей-Александр  собирает  вещи  и  Элли  ему  помогает.
— Ты … уходишь? – произнёс  Лео, мертвея  от ужаса ( для  Элли  он  был  совершенно  неузнаваем ).
— Да, ты  знаешь, Лео, оказывается, мне  дали  квартиру. А  ты, если, конечно, не  передумал  ещё, можешь  собираться  со  мной.
— Это … Это  правда? Элли? – не  веря  своим  ушам, бормотал  Лео.
Элли  не  очень  уверенно  пожала плечами.
— Во  всяком  случае, Андрей-Александр  хоть  немного  приучит  тебя  к  самостоятельности.
Лео  повис  у  Элли  на  шее.
— Элли! Я  тебя  обожаю! Я  люблю  и  тебя, и  Рому! Как  я  всех-всех  на  свете  люблю!
Лео  скакал  от  радости  и  метался  от  Андрея-Александра  к  Элли  и  наоборот, не  зная, к  кому  приникнуть  пьяной  от  счастья  головой.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-13 00:03:04)

0

12

  Глава  11.  “ L A    P A S S I O N E ”    ( J. Haydn)
      Секвентное  развитие  мотивов-тират  из  первой  побочной  темы  перекликается  с  разработкой  первой  части  моцартовской  симфонии  № 41, KV  551  “Юпитер”
   

Лео  и  Андрей-Александр  переехали  и  быстро  обустроились ( крохотная  квартирка  в  старом доме  их  обоих  приводила  в  совершенный  восторг). Андрей-Александр  легко  нашёл  работу. Он  не  только  пригласил  на  дом  учеников-ребятишек, но  стал  много  путешествовать  за  руку  с  Лео  по  детским  садам, детским  домам, школам – выступал  там, разучивал с  детьми  песенки, рассказывал  о  музыке. Его  лекции с  одинаковым  интересом  слушали  школьники  и  педагоги, дети  и  профессора. Популярность  его  росла, его  приглашали  в  музыкальные  училища  и  консерватории, он  читал  там  лекции  о  некоторых  спорных  местах  музыкальных  произведений, иллюстрируя  свои  рассказы  головокружительно  ясной  игрой.
От  концертирования  он  отказывался  категорически, поясняя, что  он  лишь  учитель  музыки, а  не  артист. Ничего  не  зная  о  реальных  масштабах  своей  славы, он  запоздало  её  опасался, избегал  телевизионщиков  и  газетчиков, разрешая  печатать  только  приглашения  на  свои  занятия  для  всех  желающих.
Лео  всюду  был  с  Андреем-Александром. Он  оставался  верен  однажды  принятому  решению  и  не  собирался  сделаться  музыкантом. Все  спрашивали  его, уверенные  в  том, что  Андрей-Александр — его  отец, играет  ли  он  так  же, как  его  отец. Лео  отвечал, что  музыку  он  любит, но  никаким  « выдающимся  музыкантом» становиться  не  собирается, что  он  только  хотел  бы  понять  дар  Андрея-Александра, помогать  ему  по  мере  своих  сил  и, может  быть, со  временем  написать  книгу  о  даре  Андрея-Александра.
Андрей-Александр  весело  и  нежно  улыбался  на  подобные  ответы  Лео  и  в  душе  гордился  твёрдостью, с  которой  Лео  оставался  верен  своему  « писательскому»  призванию.
Все  уроки  Андрея-Александра  Лео  не  только  слушал  и  впитывал  в  себя, но  и  при  этом  что-то  постоянно  царапал  в  тетрадке, часто  по-походному  расположенной  на  коленке.

Элли  вышла  замуж  за  Романа. Они  были  счастливы  и  почти  каждый  день  наведывались  в  гости  к  Лео  и  Андрею-Александру. Роман  по-прежнему  звал  Андрея-Александра  « домовым», но  дружбе  их  это  нисколько  не  мешало.

В  занятиях  Андрея-Александра  было, действительно, что-то  непостижимо  невероятное: дети  и  взрослые  любых  возрастов  пробуждались  от  безразличия  к  музыке, как  ото  сна. Словно  при  первых  же  словах  Андрея-Александра, при  первых  же  звуках  его  игры  падала  завеса  с  сознания  слушателей  и  уж  не  музыка, а  мир  прекрасный  возникал  в  душе. От  этого  мира  нельзя, невозможно  было  отречься, его  хотелось  коснуться  рукой –   умение  играть  приходило  к  ученикам  Андрея-Александра  словно  само  собой, словно  с  рук  падали  оковы  и  рукам  возвращалось  их  природное  свойство.
С  уроков (лекций) ученики (слушатели) расходились  по  домам  смущённые, с  нежным, радостным  сердцем, переполненным  любовью. Учитель  сердечно  прощался  с  каждым – всегда  за  руку. Дети  сами  облепляли  его, и  он  беседовал  с  ними  охотнее, чем  со  многими  знаменитыми  корифеями.
« Маэстро  Величавый» — откуда-то  выплыло латинизированное  прозвище  Андрея-Александра  и  пристало  к  его  сыну. Слух  о  том, что  Андрей  Князь  и  Андрей-Александр  — одно  и  то  же  лицо, распространился  довольно  скоро. Десять  лет  назад  исчезнувший  бесследно  Андрей-Князь, нынешний  облик  Андрея-Александра, бесспорное  сходство  в  чертах  и  манерах  закрепили  слух . Фантастическое  исполнение  Андрея  и  непостижимое  искусство  Андрея-Александра  казались  вполне  допустимым      « развитием»  одной  исполнительской  манеры. Раз  шестнадцатилетнему  мальчишке ( Андрею  Князю)  были  пределы  неведомы, то  что  говорить  о  тридцатипятилетнем ( слухи  о  возрасте  Андрея-Александра  ходили  самые  противоречивые )  сумасшествующем  виртуозе?
И  вокруг  имени  Андрея Князя, как  некогда  вокруг  имени  его  отца, установилось  прочное  молчание. Андрей-Александр  не  видел  в  этом  пренебрежения, недоброжелательства  или  подвоха  и  искренне  радовался  тому, что  может  всецело  сосредоточить  своё  внимание  на  занятиях  с  детьми, а  также  с  теми, кто  ещё  был  мало  знаком  с  музыкой.

Лео  пошёл  в  школу, и  теперь  по   утрам  им  приходилось  на  весь  день  расставаться. Они  отправлялись  из  дома  вместе, прощались  на  перекрёстке. Лео  всегда  одинаково  брал  Андрея-Александра  за  руку  и  всегда  одинаково  просил  его:
— Не  задерживайся, пожалуйста, и  будь  осторожен.
— Я  буду  стараться, — серьёзно  отвечал  Андрей-Александр  и –  старался.
Домой  он  не  шёл, а  летел. Он  научился  таки  обходиться  без  трости. Дорогу  он  угадывал.
Он  не  видел  мира  так, как  видит  мир  зрячий, но  видел  его  особенным  зрением: в  темноте  проступали  размытые  очертания  предметов  разных  оттенков – от  ярко-оранжевых  и  зелёных  до  матово-серых  и  золотистых. Контур  каждого  из  людей  обладал  для  Андрея-Александра  особой  аурой. Андрей-Александр  легко  запоминал  людей, узнавал  или  понимал, что  перед  ним  незнакомец. Более  всего  он  любил  запоминать  детские  ауры: по  ним  он  определить  даже  настроение  и  степень  утомлённости  маленького  человека. Прежде  Андрей-Александр  понятия  не  имел  о  том, что  существует  ещё  и  такой  уровень  зрения, и  теперь  с  увлечением  стремился  полнее  его  освоить.
Себя  в  этот  год  он  чувствовал  превосходно: он  был  полон  энтузиазма, работал  увлечённо  и  вдохновенно. Даже  лёгкие  недомогания  не  тревожили  его, или  он  их  не  замечал.
Вечерами, дожидаясь  к  ужину  Андрея-Александра, Лео  перечитывал  свои  тетрадки ( записи  с  уроков  Андрея-Александра)  и, припоминая  всё до  мелочей, пытался  систематизировать  записи.
Уроки  Андрея-Александра  пробуждали  не  только  музыкальные  способности – в  чём  же  его  секрет? Ведь  он  не  делал  ничего  необычного, его  уроки  до  неправдоподобия  просты. Вот, например, одна  из  записей  Лео  с  урока  Андрея-Александра.

« ( Детский  сад, средняя  группа, 19-е  занятие)
Андрей-Александр: — На  прошлом  занятии  мы  с  вами  наблюдали  зеленовато-жёлтый  огонёк, который  чертил  собой  линию … какую?
( В  то  время, когда  Андрей-Александр  демонстрирует  музыкой  различные  картины  и  видения, он  просит  слушателей  закрывать  глаза.)
Маша  ( поёт).
Андрей-Александр: — Замечательно  и  абсолютно  точно. Благодарю, Маша. Давайте  с  ним  встретимся  ещё  раз. (Играет) Встретились?
Дети: — Да! Да!
Андрей-Александр: — Сегодня  в  жизни  нашего  огонька  произойдёт  чудо. Послушайте!
(Играет  ещё  раз  их  любимую  мелодию, сначала  медленно  и  спокойно, потом  то  же  самое, но  agitato  и  вдруг  разводит  мелодию  на  три  голоса, повторяет, повторяет  ещё  раз, расцвечивая  трёхголосие  новыми  штрихами  и  вариациями.)
Андрей-Александр (счастливо   улыбается):
— Что  произошло?
Пётр: — Ещё  огонёк.
(Петра  перебивают  сразу  несколько  голосов.)
— Ещё  два  голоса!
— Всего  три!
Андрей-Александр: — Что вы  можете  мне  о  них  рассказать?
Дима: — Сначала  летел  один, потом  он  закружился, и  вдруг  из  него  вырвались  ещё  два. Как  салют, они  все  полетели  в  разные  стороны, а  потом… ( не  может  сказать) можно  я  нарисую?
Андрей-Александр: — Да, это  было  бы  здорово.
( Дети  берутся  за  краски, мел, карандаши, минут  десять  в  группе  гудит  тихий  рой: поют, дирижируют, пытаются  выразить  своё  понимание  на  бумаге  или  доске.)
Андрей-Александр  бродит  между  ними, помогает « распеть »  на  голоса, дискутируют о  направлении  первого, второго  и  третьего  голоса (огонька). Я  наблюдаю  за  рисунками, объясняю  их  Андрею-Александру. Странный  и  удивительный  рисунок  у  Димы. Помогаю  Андрею-Александру  рукой  проследить  за  направлением  тонких  линий. Пока  мы  с  Димой  объясняли  ему  рисунок, Андрей-Александр  блаженствовал. Пожал  Димину  руку.
( Дома  объяснил  мне, что  Дима  ему  вполне  описал  его  любимый  пейзаж  в  Академии.)
Рисунок  Димы, 5  лет.

http://foto.mail.ru/mail/pasha_alex/1/i-135.jpg

Потом  сочиняли  каденции. У  Маши  вышло  как-то  очень  трагично. Миша   её « выручал», допели  до  просветления. Маша  «отыскала»  это  на  фортепиано, Андрей-Александр  ей  аккомпанировал. Финал  исполнили  очень  бравурно  и  хохотали. Дима  требовал, чтобы  ввели  четвёртый  голос. На  небе  своего  рисунка  достроил  облако. «Ввели»  его  сначала  голосом. Дима  сам  не  мог  взять  эту  ноту  по  высоте, его  выручил  Пётр, Андрей-Александр  помог  Петру  тем, что  «вычислил»  звук  на  инструменте. Очень  красиво. Облако  жёлто-серебряное…»

Раздался  долгожданный  звонок. Лео  сорвался  со  своего  места  и  бегом  помчался  к  двери.
— Прости, я, кажется, немного  задержался, — входя, сказал  Андрей-Александр.
Лео  испуганно  отступил от  него  и, не  мигая, с  минуту  молча  озирал  своего  друга: очков  на  Андрее-Александре  не  было, лицо  в  нескольких  местах  было  разбито, плащ  и  брюки  в  пыли.
— Что  это? – прошептал  Лео.
Но  Андрей-Александр  улыбался  беззаботно  и  лучезарно, с  некоторым  усилием  снимая  с  лиловой  руки  сделавшийся  ей  тесным  рукав.
— Не  волнуйся, пожалуйста. Сейчас  я  приведу  себя  в  порядок. Я  к  тебе  очень  спешил…

…Андрей-Александр  спешил  домой. Препятствие  возникло  неожиданно: перед  Андреем-Александром появились  два  больших  силуэта, его  схватили  под  руки  и  бросили  к  стене. Потом  появился  третий  силуэт. Андрея-Александра  несколько  раз  ударили  в  лицо  и  очень  сильно  прижали  к  стене.
— Послушай, маэстро, — зазвучал  циничный  голос. – Не  надо  строить  из  себя  нового  мессию. Это  некрасиво. Оставь  свои  проповеди. Оставь  раз  и  навсегда.
Андрей-Александр  молчал  и  даже   не  вертел  головой, как  это  бывало  с  ним  в  первые  минуты  растерянности.
— Где  твой  Лео, маэстро?.. – плотояднейше  прозвучало  над  ним.
— При  чём  здесь  Лео! – воскликнул  Андрей-Александр, снова  теряя  самообладание. – Вы  не  посмеете!..
Он  попытался  вырваться  и  под  взрыв  приглушённого  хохота  опять  полетел  к  стене, потом  упал  на  асфальт, темнота  закружилась, закачалась  вся  в  ало-чёрных  всполохах. Андрей-Александр  стремился  вскочить  на  ноги, но  вот  он  ударился  щекой о  стену  и  остался  полулежать  на  асфальте. Мир  вокруг  него  замер  немой, неприступной  стеной.
Через  какое-то  время  он  опомнился – он  был  один. Он  встал  и, держась  за  стену, пошёл.
« Боже  мой! Боже  мой! Только  не  забирай  его  у  меня!..» — повторял он, всё  прибавляя  шагу. Он  шёл  и  то  налетал  плечом  на  стену, то  спотыкался   и  падал  с  разлёту, глотая  стон, но  шёл  опять  скоро, только  сердце  билось  в  нём  всё  громче  и  неистовее. Он   шёл  и  твердил  свою  короткую  молитву.
Лео  открыл  ему  дверь – и  у  Андрея-Александра  отлегло  от  сердца. Голос  Лео  звучал  испуганно, но  в  нём  таилось  сладкое  неведенье.

…Плащ, наконец, удалось  снять. Андрей-Але5ксандр  попытался  нога  об  ногу  скинуть  ботинки, но  пришлось  остановиться. Он  сел, вытер  пот  со  лба  и  низко  опустил  лицо, пережидая. пока  боль  хоть  немного  отступит.
Лео  помогал  ему  раздеться, потом  энергично  сновал  по  комнате, готовя  домашний  лазарет. Андрей-Александр  в  отрешенье  следил  за  летающей  тенью  Лео.
— Боже  мой! Ты  же  весь  разбит!.. Иди скорее  ляг! Лицо, руки, ноги… Я  вызову  скорую.
— О, только  не  это, Лео!
— Неужели  тебя  били? Кто  же  посмел?!.
— Тебе  никто  не  звонил?
— Элли  звонила. Они  скоро  придут. У  них  что-то  там  есть  для  тебя.
— Тогда  — скорее! Будь  так  добр! Умыться  и  переодеться!
— Да, да, только  лежи!
Лео  сам  обмыл  его  руки  и  лицо, обработал  раны.
— В  самом  деле  лицо  сильно  разбито?
— Спрашиваешь!
— Как  неудобно  перед  Элли… Что  она  обо  мне  подумает?..
— Нашёл  о  чём  переживать. Элли  только  в  ужас  придёт  и  расстроится. Но  что  хотели  эти  бандиты? Денег?
— Нет, они  всего-навсего  просили, чтобы  я  прекратил  свои  уроки.
— Вот  уж  дудки! – воскликнул  Лео. – Они  испугались! Так  им  и  надо! Ты  же  видишь, что  твои  уроки  приближают тебя  к  заветной  цели!
— Кажется, мой  сегодняшний  вид  говорит  об  обратном. Мои  уроки  возбудили ненависть.
— Зависть! И – конечно! Зло  не  уступит  позиций  без  боя! – Лео  горячился  и  впадал  в  патетику.
— Лео, — Андрей-Александр  с  блаженством  вытянул  тело  на  постели  и  улыбался  на Лео. – Здесь  же  совсем  другие  законы. Здесь  нет  воплощённого  зла. Это  были  люди —  такие, как  мы  с  тобой…
— Если  они  люди, то, спрашивается, почему  они  не  могут  по-человечески  изъясняться?
— Это  сложный  вопрос, Лео…
— Но  если  ты  прекратишь  занятия, они  решат, что  ты  струсил, что  ты  их  боишься! Так  обрадуются!
— О, Лео! Я  на  самом  деле  ужасно  струсил. Я  шёл  домой  и  дрожал  от  ужаса: я  боялся  тебя  здесь  не  застать!
— Они  ещё  и  шантажировали  тебя, идиоты… Давай  опять  ходить  повсюду  вместе.
— Это  было  бы  здорово, но  как  же  твоя  школа?
— Я  отчитаюсь  досрочно. Май – это  уже  не  учёба. Тем   более, что  в  школе  я  только  зеленею  от  тоски.
— Вот  видишь! Ты  сидишь  в  школе  зелёный  и  не  жалуешься, а  я  лишь  слегка  фиолетовый, мне  ещё  хорошо!
— Ты  бледный, как   смерть!
— У  тебя  просто  дурное  настроение, Лео.
Андрей-Александр  всё  улыбался, глядя  в  потолок, а  Лео, зачем-то  отворачиваясь, смахивал  слёзы.
— Будь  так  добр, дай  попить, милый  Лео. От  ужина, пожалуй, мне  сегодня  придётся  воздержаться. Вы  поужинаете  с  Элли  и  Романом, чтобы  тебе не  было  скучно, хорошо?

Появление  Романа  и  Элли  вывело  Андрея-Александра  из  полузабытья. Гости  с  ужасом  осмотрели  лиловую  руку  Андрея-Александра, обвязали  мокрым  полотенцем  его  пылающую  голову.
— Надо  же, как  они  за   тебя  взялись, — удивлённо  сказал  Роман. – Мы  ведь  привезли  три  разгромные  статьи  о  тебе.
— Что  такое  « разгромные  статьи» ?
— Это   такая  большая  дрянь, домовой. Спи, не  всё  сразу. Потом.
— Нет-нет, прочтите  сразу, пожалуйста.
Элли  гладила  Андрея-Александра  по  плечу  и  говорила, утешая:
— Только  ты  пойми, что  ничей  звёздный  час  не  обходился  ещё  без  зависти  и  без  озлобления  посредственности. Не принимай  этот  шелест  близко  к  сердцу. Когда  ты  поправишься, ты, конечно, всё  легко  опровергнешь.
— Там задето  моё  имя? Читайте.

Статьи  были  одна  другой  отвратительнее, чудовищнее  и  глупее. Одна  называлась  « Тайна  скромного  маэстро», вторая – « Я  умею  играть  на  кларнете», третья – « Музыкальное  мессианство  конца  ХХ  века».
— …А, это  как  раз  они! Те, что  пытались  меня  запугать, говорили  что-то  подобное! – после  третьей  статьи  отрешённо  улыбнулся  Андрей-Александр.
Он  сел, встал, сбросил  с головы  горячее  полотенце.
— Кто  же   это  писал?
— Последнюю – некто  Фаина  Галкина.
— Мне  ни  о  чём  не  говорит  это  имя. А  другие?.. Я  их  не  знаю.
— И  они  тебя  не  знают. Иначе  бы  они  этого  не  написали, — сказал  Лео ( он  хотел  быть  насмешливым, но  голос  его  дрожал).
— Что  же, — как  и  все, играя  в  спокойствие, сказал  Андрей-Александр. – Нужно  немедленно  позвонить  в  редакции  этих  газет. Элли, набери, пожалуйста, номер. Я  готов  немедленно  играть  все  симфонии Моцарта, Бетховена – кого  только  им  будет  угодно. Пусть  поставят  против  меня  одного  любой  симфонический  оркестр, десять  своих  лучших  дирижёров – я  один  охотно  с  ними  « посостязаюсь». Это  будет  даже  забавно!..
— Бедный  домовой, тебе  не  дадут  этого  сделать. Не  зря  тебе  перебили  руку – они  действуют  наверняка.
— Нет-нет, Роман. Ты  ошибаешься. Это  всего  лишь  лёгкий  ушиб. Это  не  может  иметь  никакого  значения…— решимость  его  только  укреплялась  от  возражений (молчание  он  тоже  воспринимал  как  возражение). – Почему  же  вы  не  верите  мне? Милый  Рома, ты  можешь  мне  отрезать  обе  руки –  на  мою    « технику»  это  не  повлияет. Пойми, н а ш а    техника  и  их – это  несопоставимые  понятия. Мне  не  хотелось  бы  именно  вам  что-либо  доказывать. Я  всегда  думал, что  вы-то  верите  мне!.. Элли, пожалуйста, редакцию!..
Он  одной  рукой  нащупал  скрипку, бледнея  больше  прежнего, поднёс  её  к  подбородку.
— … Вы  не  представляете  себе  величия  человеческого  духа! Музыка – один  из  языков, может  быть, самых  простых  и  понятных… Если, конечно, это  истинная  музыка! Руки  в  ней  значат  так  же  мало. как  для  слова – здоровье  речевого  аппарата. Эти  пасквильные  заметки  могут  прочесть  мои  ученики. Если  даже  вы  сомневаетесь, то  могут  разувериться  и  они…
От  игры  Андрея-Александра  остолбенел  даже  Роман. Скрипка  пела  не  только  не  слабее, но  наоборот, словно  в  неё  вливалось  звучание  десяти  голосов, — ликовала, блистала, забирала  сердце  и  уносила  в  сияющую  золотом  высоту.
— Домовой, ты  волшебник…
— Нет. Я  обыкновенный  человек.
Андрей-Александр  опустил  скрипку, по  лбу  его  сбегали  ручейки  пота, но  лицо  было, как  никогда, серьёзным  и  строгим.
— Я  звоню. домовой. Сядь. Элли, Лео, усадите  его, он  сейчас  упадёт! Поздно  уже. Там  всё  равно  никого  нет. Я  звоню.
— Нет, сегодня  они  засидятся  допоздна, — отведённый  к  креслу  и  укрытый  пледом, глухим  голосом  возражал  Андрей-Александр.
Редактор  снял  трубку, но, услышав, по  какому  поводу  с  ним  желают  говорить, сменил  тон  на  развязный  и  дерзкий.
Андрей-Александр  говорил  медленно, с  трудом  преодолевая  слова:
— Я  просил  бы  напечатать  опровержение, так  как  ваши  сведенья  недостоверны. Я  готов  к  любым  честным  испытаниям. Судей  и  арбитров  найдите  по  вашему  усмотрению, а  также  составьте  любую  программу: любые  авторы, любые  партии, что  вам  заблагорассудится – были  бы  это  великие, подлинные  произведения  высокого  искусства…
Он  недолго  выслушивал  ответ. В  трубке  зазвучали  гудки.
Андрей-Александр  откинулся  к  спинке  кресла.
— Они… говорят, что   н и к т о   не  будет  меня  слушать, что   н и к т о    н е    з а х о ч е т    меня  слушать, что  профессионалы  не  согласятся  слушать  такого  выскочку  и  дилетанта, как  я… Давайте  позвоним  в  другую  редакцию… Я  же  знаю, что  это  ещё  не  конец!..
Голова  его  упала  к  плечу, телефонная  трубка  повисла  на  проводе.
— Доконали, мерзавцы, — вздохнул  Роман, перенося  Андрея-Александра  на  постель.
Лео, уже  не  пряча  слёз, тихо  плакал.

Где-то  очень, очень   далеко, почти  неразборчиво  звучали  прежние  голоса:
— Всего  бессмысленнее  наше  бездействие…
— Это  моя  вина. Он  ушёл  из-за  меня. Кроме  меня – никто…
— Тебе  не  удастся, отец…
— А  вас… Летопись  его  похождений…
— Но… мой  мальчик  жив!...

Андрей-Александр  открыл  глаза – машины  за  окном  гудели  по-вечернему.
— Который  час, Лео?
— Начало  седьмого.
— Долго  ли  я  валяюсь?
— Неделю.
— Ты  не  был  в  школе?
— Был. Я  был  с  Элли. Я  всё  ответил  и  буду  с   тобой.
— Спасибо, ты  молодец. Давай  сходим  проветриться. За  город.
— Ты  можешь  идти?
— Да, я  не  могу  не  идти. Хочу  лечь  на  траву  и  лежать  так  всю  ночь. Ты  пойдёшь  со  мной?
Лео  усмехнулся — разве  можно  было  предположить, что  он  не  пойдёт? Он  оживился, его  тень  вновь  замелькала  по  квартире.
Белый  туман  клубился  перед  внутренним  взором  Андрея-Александра. Сердце  ударяло  редко, но  ясно, как  метроном.
— Выпей  хотя  бы  кофе…
— Спасибо, Лео. Только  один  глоток. Мне  ничего  не  хочется. Надо  теплее  одеться?
— Там  тепло!
Яркий  огонёк  Лео  ещё  светился  перед  глазами, серебристой  трелью  звенел  его  голосок, а  туман  всё  клубился, и  сердечный  удар  перерос  в  оглушительный  грохот. Рука  Лео  тянула  Андрея-Александра  за  собой  из  душного  лабиринта  комнаты, коридора. подъезда.

— …Лео!
— Ты  проснулся?
Лео  сидел  рядом. Кажется, было  темно  и  глубоко  за  полночь. Андрей-Александр  лежал  в  траве, но   насекомые  не  гудели, ветра  не  было —  не  было  вообще  никакого  шевеления  в  природе.
— Где  мы?
— Я  так  и  знал, что  ты  ничего  не  понимал, пока  мы  ехали. Мы  за  городом. Я  тут  всё  знаю  очень  хорошо, не  волнуйся.
— Рядом – река?
— Да.
Река  под  склоном  холма, всего  метрах  в  десяти, выдавала  себя  отдельными  редкими  всплесками. Лео  смотрел  на  воду: как  она  мелко, зыбко  серебрилась  под  светом  почти  полной  луны.
— На  небе  луна? – спросил  Андрей-Александр. Лицо  его, как  всегда, было  немного  приподнято, глаза  раскрыты  и  смотрели  туда, где  белым  светом  горела  луна.
— Да, — отвечал  ему  Лео. – Скоро  полнолуние. – И, помолчав, добавил: — Я  тебе  не  сказал… О н и   звонили.
— Предложили  испытание?
— Вроде  как. Я  так  растерялся, что  даже  не  сказал, что  ты  болен.
— Хвала  тебе, Лео! Было  бы  ужасно, если  бы  ты  им  это  сказал!
— Играть  надо  завтра. То  есть  почти  уже сегодня. Как  ты?..
Андрей-Александр  лёг  опять  в  траву, потом  он  поднял  руки – по-дирижёрски, одинаково  грациозно, обе – и  шепнул:
— Послушай-ка!
Вдруг  в  ночной  тишине, подобно  отдалённому  раскату  грома, чисто, ясно  грянуло:

Rex   tremendae…

Лео  потрясённо  вытаращил  глаза  и  съёжился, озираясь  часто  и  беспомощно.

…Rex   tremendae   maestatis
qui   salvandos   salvas   gratis…

Голоса, как  возникли, постепенно  словно  удалились  куда-то  вверх  и, наконец, растаяли, а  Андрей-Александр  весело  расхохотался  и  широко  раскинул  руки  по   траве.
— Что  это? – прошептал  Лео.
— А? Что  ты  на  это  скажешь? – Андрей-Александр  ещё  смеялся, блаженство  сияло  на  его  лице. – О, всё-таки  я  ещё  не  совсем  превратился  в  полено! Каково  звучание! Какие  голоса!..
— Но  что  это  было? Я  не  понимаю! – воскликнул  Лео  почти  в  отчаянье.
— А  это  была  настоящая  музыка, Лео. Я  научу  тебя. Этому  со  временем  я  хотел  научить  и  всех  своих  учеников, чтобы  они  научили  и  других, но  пока  мы  только  вообще  учились  слышать  музыку! Самое  главное – уметь  её  слышать  повсюду: она  повсюду  звучит, она  может, как  за  руку, вести  за  собой  человека – и  ты  никогда  не  оступишься. Только  нужно  научиться  сильно  желать  слышать  истинное  звучание  мироздания… Я  играл  здесь  « рукой» — это  тоже  довольно  приятное  занятие,  и  сегодня, на  их  «испытаниях», я  (конечно) удовлетворю  правилам  их  этикета. И  всё-таки  это  не  означает, что  я  или  ты  хоть  на  миг  забудем  об  истинном  звучании.
— Как  ты  это  сделал?
Андрей-Александр (он  был  уже  совершенно  спокоен)  приподнял  правую  руку (левая  безвольно  лежала  на  траве)  и  заговорил  немного  глуховато, как  он  обычно  говорил   на  уроке:
— Ну  смотри  же… Во-первых, освободи  своё  закованное  в  путы  всего  невозможного  тело. Слышишь  ли  ты  все  мириады  трепетаний  этого  мира? Выслушай  их  внимательно:  они звучат  всегда  согласно  и  стройно – этим  отличаясь  от  враждебного  хаоса. Теперь  тихо,  от  самого  сердца  отпусти  свою  мелодию – внимай  звучанию  мелодии  и  слова: в  их единении  всё повторяется. Пусть  это  будет  особенно  дорогая  тебе  в  этот  момент  мелодия  мастера, пока  ты  не  научился  выражать  своё  чувство  своей…
Rex… Rex… tremendae…

— Веди  пока  один  голос, но  слушай  его, как  если  бы  он  принадлежал  не  тебе, а  Ангелу! Твоё сердце  — только  ещё  один  источник  общего  согласного  трепетания! Сейчас  ты  только  согласуешь  его  с  этой  дивной, бессмртной  мелодией! И…
Rex   tremendae…
( чуть  громче!)
maestatis…
( получается!)
qui   salvandos   salvas   gratis…

Глаза  Лео  неотступно  следили за  лицом  Андрея-Александра, губы  безголосо  произносили  слова  Реквиема. Словно  порыв  Лео  и  Андрея-Александра  был  одно, словно  это  было так  приятно  и  легко – раствориться  в  тихой  прелести  мироздания, и  над  миром  взамен  их  счастливому  крошечному  существованию  возник  чистый  голос, совсем  не  похожий  на  голос  Лео  или  Андрея-Александра:
… salva   mi, fons   pietatis…

Пение  так  поглотило  Лео, что  он  уже позабыл  о  своей  растерянности  перед  чудом, всё  казалось  ему  радостно-естественным.
Он  не  видел  прекрасного  певца, но  будто  это  был  он  сам —  он  уже  совершенно  соединился  с  ним, таким  же  огромным  и  чистым, как  звёздное  небо.

От  реки   надвигался  туман.
Лео  опомнился: было  резко  тихо. Андрей-Александр  сидел  рядом  с  ним, обхватив  рукой  колени, и  словно  смотрел  на  реку, укрытую  туманом.
— Андрей-Александр, я  ещё  не  сказал  тебе… Мне  показалось, что  те, которые  звонили, говорили  очень  нехорошо, очень  насмешливо… Может  быть, это  были  те  бандиты, что  перебили  тебе  руку?
— Тем  лучше, — отстранённо  ответил  Андрей-Александр. – Их  ненависть  сильно  меня  удручает. Может  быть, нам  бы  удалось  помириться... У  реки – туман? 
— Да. Откуда  ты  знаешь?
— Мне  так  показалось. Мы  дождёмся  рассвета?
— Конечно, — отвечал  Лео. – Уже  небо  светлеет.
— … Там, где  дорога  подходит  к  Городу, всегда  туман. Ты  идёшь  по  дороге, а   с  двух  сторон  клубится  туман. Так  будет, Лео?
— Будет.
— … Мы  шли  с  отцом. Вставало  солнце, и  лучи  рассеивались  в  тумане. Туман  клубился  и  был  то  бледно-розовый, то  золотисто-огненный. Я  был  влюблён  в  туман…
— Так  будет, Андрей-Александр, так  непременно   будет.
Лео  гладил  напряжённое  плечо  друга  и  осторожно  отирал  капельки  пота, серебрившиеся  у  него  на  лбу.
— Ляг, усни. С  рассветом  я  тебя  разбужу. Это  будет  скоро, — говорил  Лео  Андрею-Александру.
Андрей-Александр  послушно  улёгся  в  траве. Он  засыпал – как  проваливался  в  пустоту, но  часто  поднимал  голову  и  шептал, словно  вспомнил   во  сне  что-то  очень  и  очень  важное.
— … Немного  труднее  воспроизвести  многоголосие. Нужно  как  бы  одномоментно  жить  несколькими  жизнями… А  если  брать  варьирование  темы… — он  без  сил  падал  и  через  несколько  минут  пробуждался  опять, словно  находил  ещё  немного  сил. – …В  нас  всегда  звучит  множество  голосов, и  ты  сумеешь  с  ними  совладать, потому  что  ты  лишь  отвечаешь  многими  струнами  мирозданью…
Лео  гладил  волосы  друга, перебирая  в  уме  знакомые  каноны  и  фуги,  и  думал  над  неоконченными  фразами  Андрея-Александра.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-13 00:17:26)

0

13

  Глава  12. К О Н Ц Е Р Т

  ( собственно  “La  Passion”)

Когда  они  пришли  в  условленное  место  и  обнаружили  пустой  зал  и  пустую  сцену, Лео  понял, что  он  должен  был  сам  обзвонить  все  те  места, где  преподавал  Андрей-Александр — и  ни  один  из  его  учеников  не  предал  бы  его. Всё  было  бы  иначе:  если  бы  даже  эти  фарисеи  не  явились, то  концерт  бы  мог  состояться, и  это  бы  был  триумф  Андрея-Александра. Всё  бы  было  иначе!
Но  теперь  было  поздно. Зал  был  пуст.
Андрей-Александр  напряжённо  вслушивался  в  тишину, настраивая  своё  внутреннее  зрение, но  ничего, кроме  пустоты, не  мог  обнаружить.
— Никого?
— Да, пока…
Лео  сказал  «пока» , но  было  вполне  очевидно, что   никого  и  не   будет. Разве  можно  было  так  довериться  тем, кто  смел  писать  пасквильные, грязные  статьи  об  Андрее-Александре, бить  его  где-то  в  подворотне? Лео  проклинал  себя  и  со  страхом  посматривал  в  напряжённое  лицо  друга.
К  ним  подошёл  удивлённый  работник  сцены  и  сказал, что  на  сегодня  никаких  концертов  не  намечалось.
— Это  странно, — ответил  Андрей-Александр. – Мы  как  раз  были  приглашены. Который  час?
— Ровно  семь.
— Нам  назначено  на  семь. Странно, что  никого  нет.
— Давай  уйдём, — сказал  Лео. — Это  очередная  их  подлость.
— Странно, что  они  не  пришли, — словно  не  слыша  просьбы  Лео. повторил  Андрей-Александр. – Ты  ничего  не  мог  перепутать, Лео?
— Нет. Они  назначили  сегодня  и  здесь, в   семь  часов  вечера.
— Простите, а  ваше  имя  я  могу  узнать? – обратился  вдруг  Андрей-Александр  к  работнику  сцены.
— Да, пожалуйста. Андрей  Геннадьевич  Романов.
— Вы  любите  музыку? 
— Чтобы  слушать  её  почти  каждый  вечер, я  оставил  прежнюю  службу  и  стал  работником  сцены, — просветлённо  ответил  им  незнакомец.
— Ну  что  ж, в  таком  случае, их  выбор  очень  разумен. Лучше  ценителя  вряд  ли  можно  найти. Я  охотно  буду  играть  для  вас, если, конечно, вы  желаете  слушать.
— Я?.. Но  я  же… Я  дилетант…— смутился  Андрей  Геннадьевич.
— Забудьте  об  этом. Что  вам  сыграть?
— Вы  серьёзно?..
— Вполне.
— Андрей-Александр! – воскликнул  Лео. – Идём  отсюда!
— Лео, ты  сам  сказал, что  нам  назначено  испытание  здесь, сейчас. Этот  человек  больше  жертвовал  музыке, чем  любой  музыкант… Итак, господа, — Андрей-Александр обернулся  к  невидимому  оркестру.
— Здесь  же  никого  нет! – плакал  Лео.
Но  Андрей-Александр, кажется  не  слышал  его.
— Начнёмте  с  симфонической  музыки. Жду  заявки, Андрей  Геннадьевич.
—   Мне  всё  равно, пробормотал  Андрей  Геннадьевич, прижимая  мальчика  к  себе  и  немного  отводя  его  в  сторону, глядя  на  всё  происходящее  со  странным  волнением.
— Прошу  внимания. Гайдн, 49-я, La  Passion, IV часть, finale, presto, — тишина.
Руки  его  грациозно  предвосхитили  начало  музыки. Но  если  сначала  лишь,  несколько  охрипший, зазвучал  голос  Андрея-Александра, выпевающий  то  одну, то  другую  партию, то  вскоре партии, оставленные  им, зазвучали  чистейше  голосами  необходимых  инструментов, сливаясь  в  единое  звучание  великолепного  оркестра.
Андрей-Александр, покачиваясь  и  смеясь, махнул  рукой, сел  к  фортепиано – руки  его  полетели  по  клавишам, но  симфония  только  на  миг  заволновалась  и  смешалась — и  вдруг  грациозно  перешла  в  другую, в  третью.   
Слушатели  потрясённо  переглянулись.
— Так  в  этих  стенах  никто  не  играл, — шепнул  Андрей  Геннадьевич. – Скажи, он —   волшебник?
—  Нет, он  обыкновенный  человек, — ответил  Лео.
Андрей   Геннадьевич  многозначительно  повёл  бровями  и  погладил  плачущего  мальчика  по  голове, слушая  и  счастливо  улыбаясь.
Тем  временем, руки  музыканта, как  у  подстреленного, оторвались   от  клавиш, на  миг  замерли  в  воздухе. Лицо  его, бледное, тонкое, потянулось  немного  вперёд  и  вверх. И  с  невыразимой  мукой  на  лице  Андрей-Александр  стал  падать.
Лео  и  Андрей  Геннадьевич  успели  остановить  его  медленное  падение.

*     *    *
Они  шли  по  дороге – два  усталых  путника. Они  опирались  друг  на  друга  и  всё-таки  шли  не  совсем  ровно – от  усталости.
— Далеко  ли  Город, Лео?
— Нет, совсем  рядом.
— Знаешь  ли,  Лео, что  труднее  всего? Возвратиться  в  свой  Город  не  победителем, а  побеждённым.
Было  сумрачно, но с  двух  сторон  туман  клубился  голубовато-серебряным  светом.
— Там  у  ворот  какие-то  люди.
— Их  двое?
— Нет, их … сто,  или  больше? Они  все  бегут  нам  навстречу. Ты – слышишь?
Через  минуту  десятки  рук  подхватили  Андрея-Александра  и  принялись  качать  его:                  « Маэстро, виват! » 

« Рыжий  мальчик, пришедший  с  Андреем-Александром, подвёл  его  к  нам. Лицо  Андрея-Александра  было  приподнято, глаза  смотрели  поверх  наших  голов.
Андрей  взял  протянутые  руки  сына. хотел  поднести  их к  губам, но  Андрей-Александр  опустился  на  колени  и  сам  приник  губами  к  рукам  отца. Андрей  поднял  его. Говорили  ли  они  о  чём-нибудь? Я  не  понимал  немого  шевеления  их   губ. Александр  Князь  смотрел  на  них  с  улыбкой, словно  издалека, и  ничего  не  говорил.
Только  что  ликовавшие  горожане  и  оркестранты  стояли  молча.
Мы  переглянулись  с  рыжим  Лео (мы  оба  стояли  в  стороне).
— Вы  тоже  музыкант? – поинтересовался  я.
— Нет, я  писатель, — не  отрешаясь  от  своих  размышлений, ответил  Лео.
Я  посмотрел   на  него  с  удвоенным  интересом…»

*    *    *
В  форточку  врывался  гул  мостовой. Андрей-Александр  различал  его  всё  лучше.

«—Всего бессмысленнее  наше  бездействие…
— Он  ушёл  из-за  меня…
— Тебе  не  удастся, отец…»

Шум  за  окном  вновь  возник, вслед  за  ускользающими  голосами.
— Лео! – крикнул  Андрей-Александр, слушая  свой  незнакомый, почти  беззвучный  голос. – Лео!
— Тебе  лучше? – печально  и  нежно  прозвенел  рядом  голосок  Лео.
— Что  со  мной  произошло?
— Уже  всё  хорошо. Не  думай  ни  о  чём  плохом.

«—Всего бессмысленнее  наше  бездействие…
— Тебе  не  удастся, отец…»

— Лео! – Андрей-Александр  отчаянно  мотнул  головой.
Он  метался  по  постели: вот  было  тихо, так  мертвенно-тихо  и  темно, вот-вот  в отдаленье  забрезжит  туман. зазвучат  знакомые  голоса, но  всё  опять  исчезает  за  нарастающим  грохотом  мостовой.
— Лео…
Гул  мостовой  ускользал. Андрею-Александру  казалось, что  он  не  только  шевелит  губами, но  кого-то  зовёт, и  это  тоже  было  виденье. Он  проснулся. Проснулся…
Лео  склонялся  к  самым  его  губам  и  всё-таки  ничего  не  мог  разобрать.

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-13 00:16:58)

0

14

Э П И Л О Г

— Wen  suchet  ihr ?
Sie  antworten  ihm:
—Jesum  von  Nazareth!
( J.S.Bach,Johannes-Passion,BWV 245)

Состояние  Андрея-Александра  оставалось  неизменным  уже  около  полугода. Недуг  истязал  его, творилось  невероятное: на  несколько  минут  он  приходил  в  себя – и  вновь  летел  в  небытие, уже  без  стонов, почти  спокойно. Он  только  отворачивался  перед  пропастью  и  иногда  искал  руку  Лео  своей  горячей  рукой.
Лео  был  рядом. Ему  часто  казалось, что  он  понимает,   ч т о   творится   с  его  другом. Лео  мерещился  чёрный  пустой  коридор – бесконечный, без  боковых  стен – и  в  нём   лавиной  проносятся  воспоминания. Невозможно  понять, кто  это, что  это: видения, призраки, тени, обрывки  событий  и  книг, картин  и  симфоний; в  них  зияли  вспышки  света, отчаянья; счастье, жар, лёд  и  ужас, мёртвой  хваткой  берущий  за  горло.
Сердце  Лео  сжималось  от  сочувствия, но  он  не  мог  устремиться  вслед  за  другом, чтобы  ему  помочь.
Дни  были  похожи  на  один  огромный  день.

Андрею-Александру  сделалось  лучше, он  пришёл  в  себя. Утром  сел  в  кресле. Лео  поил  его  чаем. Они  говорили, улыбались, не  замечая  перемен  в  голосах  и  лицах  друг  друга.
К  вечеру  вновь  запылали  щёки  Андрея-Александра, а  в  глазах, помутневших  во  время  болезни, появился  пугающий  блеск. Рука  его  незаметно   легла  на   груди, против  сердца. Он  хотел  лечь, но  лежать  не  мог – он  задыхался. Пот  градом  покатился  со  лба – так  же  бежали  по  щекам  Лео  слёзы.
— Меня  удручает, что  столько  времени  мы  потеряли. Работа  наша  совершенно  остановилась… Давно   ли в  мире  стало  нечего  делать?.. – он  сидел  ровно, каменно  ровно, и  говорил  очень  тихо, но  старался  говорить  тоже  ровно, пренебрегая  болезнью  и  болью. – Нам  необходимо  продолжить  нашу  с  тобою  работу, Лео.
Помнишь  ли  ты  тот  голос  у  реки? Ты, конечно  же, понимаешь, что  дело  было  вовсе  не  в  музыке, что  мы  вели  разговор  совсем  не  о  музыке. Речь  шла  о  степени  владения  своим  духовным  устремлением. Владение  им  даётся  много  труднее, чем  даже  самая  непревзойдённая  беглость  пальцев, чем  самая  колоссальная  эрудиция. Духовное  расслабление  тем  опасно, что  оно  почти  незаметно.
Дело  не  в  том, что  симфония  может  звучать  без  инструментов ( в  этом  как  раз  нет  ничего  удивительного: так  она  звучит  в  самом  начале, и  звучит  всегда  совершеннее, чем  при  исполнении, ибо  сначала  она – чистое  духовное  движение). Повторение  подобного   звучания  есть  проверка  меры  духовного  сосредоточения. Только  оно  не  оставит  места  злу, хаосу  и  абсурду. Только  победа  духа  преодолеет  абсурд. А  наш  с  тобой  Голос  был  ничтожно  тих. Мы  должны  заставить  его  звучать  предельно  громко, чего  бы  это  ни  стоило  нам  с  тобой. Нам  нужно  встать  и  идти…—
Он  встал, но  сумел  сделать  только  два  или  три  шага  и  был  вынужден  вновь  опуститься  в  кресло. Он  продолжал, читая  мысленный  вопрос  Лео:
— На  свете, слава  Богу, много  настоящей  музыки  и  истинных  голосов. Помнишь  ли  у  Баха?..
…Herr, unser  Herrscher…

…Я  хотел  бы… чтоб  вместо  нас… остался  только – чистый  и… лучезарный…
   Лео  видел  огромную  звезду  в  окне.
— … Чистый  и  лучезарный?.. Голос?

…Unser … unser … unser   Herrscher …

Он  говорил, а  про  себя  уже  выпевал  один  из  голосов  Баховых  « Страстей  по  Иоанну ».
Он  обернулся  к  Андрею-Александру  и, потрясённый, замер. Друг  его  лежал  в  кресле  с  запрокинутым  вверх  лицом, странно  очерченным, почти  незнакомым.
И  в  то  же  время  Лео  видел  совсем  другого  Андрея-Александра. Он  стоял  перед  внутренним  взором  Лео, светлый  и  серьёзный:
— Начинаем! Прошу  внимания…

Herr…Herr…Herr…Herr…
                                              -e-e-e-e…
unser  He-e-e-e

Вот  он  исчез.
Странное  спокойствие  пришло  к  Лео. Он  приблизился  к  умершему  другу, коснулся  губами  его  холодного  лба  и  медленно, прощаясь  с  ним  взглядом, вышел  из  комнаты.

Улица  звенела  от  мороза, воздух  дрожал  совершенно  осязаемо, хрустально  чистый  и  ледяной. Снег  светился  от  фонарей.
Слёзы  Лео  вытер  ладонью. ( « Он  просил  тебя  не  об  этом».)
— Итак, господа, прошу  внимания. Сначала, и, пожалуйста, громче.

Herr… Herr… Herr… Herr…
                                               -e-e-e-e…
unser  He-e-e-e-
unser  Herscher
                                      dessen  Ruhm…

Несколько  Голосов  спасительно  отозвались  маленькому  дирижёру.
— Громче, пожалуйста, громче! Нет  же, так  не  годится!.. Ещё  раз, прошу  вас  сначала, и – громче…
Глаза  крошечного  мальчика  были  прикрыты. Он  шёл, его  тонкая  ручка  чертила  в  воздухе  незримый  дирижёрский  рисунок, губы  говорили  с  невидимым  оркестром  и  хором, а  вокруг  всё  густели  и  густели  чистейшие  Голоса.
Он  их  почти  не  слышал, он  не  видел  рассвета: всё  казалось  ему  одним  звуком. единым  мгновением.
« Отчего  же   они  так  тихо  поют? – горевал  в  сердце  Лео, выбиваясь  из  сил  в  уговорах. – Неужели  же, неужели  ничего  у  меня  не  получится?! »
— Нет, это  невозможно! Ещё  раз, прошу. Сначала, пожалуйста, громче! Ну, ещё  немного!
Голос  Лео  делался  всё  глуше, но  хор  звучал  всё  стройнее  и  громогласнее.
— Да. так, благодарю, но  и  это  так  ничтожно-недостаточно. Ну  ещё  немного! Не  будемте  останавливаться! Сначала, ещё  раз  и – громче! И – громче…

Отредактировано Аркаша Тихомиров (2006-11-13 00:22:41)

0

15

Автор хотел бы знать мнение прочитавших...
Понимая, что писать иногда лениво, возможно не затруднит поставить галочку?
С уважением Паша...

0

16

Странно, что до сих пор нет ни одного отзыва.
Отзываюсь!!
УСЛЫШАЛА.
Выбирала между "понравилось" и "очень понравилось". Остановилась на "понравилось" (кое-что не дает написать "очень"). Хотелось бы почитать другие произведения автора, если они есть.
Автору - СПАСИБО.

0

17

Я догадываюсь, кто этот Лео! Он ведь хотел стать писателем...

Спасибо Людмиле!... мой левый глаз не хотел читать текст, правый увидел Людмилин пост...и просто съел текст...

С самого нового года я вляпалась в состояние пожирающей депрессии, вот уже пятый день меня не отпускает кровать, и единственное, что я могла делать-это спать...и не иметь воли к чему либо...

Этот текст насыщен СИЛОЙ!!!...
Я набрала в  поисковике: Аркаша Тихомиров...Виват Маэстро!, .и... только этот сайт открылся!!! Здесь, единственное место, где можно прочитать это!
Почему?

Отредактировано Таня (2007-01-05 03:56:36)

0

18

Таня

Этот текст насыщен СИЛОЙ!!!...
Я набрала в поисковике: Аркаша Тихомиров...Виват Маэстро!, .и... только этот сайт открылся!!! Здесь, единственное место, где можно прочитать это!
Почему?

Спасибо, Таня...
А единственное место, где можно прочитать? Наверное потому, что это единственное место, где автор захотел расместить...

Людмила

Выбирала между "понравилось" и "очень понравилось". Остановилась на "понравилось" (кое-что не дает написать "очень").

Про "кое-что" узнать можно? (можно в приват, обязуюсь передать, даже не читая)

Хотелось бы почитать другие произведения автора, если они есть.

Из известных мне в Инете:
Отрывки из книги А.Т. «Творец имен» - у меня, к сожалению, не открываются рисунки... Возможно Вам повезет больше....

0

19

Отрывки из книги А.Т. «Творец имен» -

А есть ли возможность почитать полностью?...

0

20

Таня

А есть ли возможность почитать полностью?...

Это только по договоренности с автором... :)
Возможно и будет такая возможность в Инете... В рукописном варианте у него книг десять наверное...

0

21

Про "кое-что" узнать можно? (можно в приват, обязуюсь передать, даже не читая)

  Почему в приват, можно и здесь.
Если бы отвечала сразу после прочтения, наверное, поподробнее бы написала, по свежим следам.
Сейчас просто скажу, что некоторые места несколько "утяжелены" по сравнению со всем произведением.

0

22

Людмила
Спасибо!

0

23

Не знаю, как объяснить такое непонятное явление возникающее в моей памяти...совершенно неожиданное секундное возникновение картинки из прошлого...вспыхнула и погасла...удивив и озадачив...большинство из них приходят из детства...
в деревне есть мост, а за ним ращелина вниз, куда стекала с дороги дождевая вода...вот например эта расщелина...или старая вишня за разрушенным старым забором в заброшенном саду, просто полностью красная от ягод...
... и вот... время от времени мысле - картинки из этого рассказа...

До сих пор не пойму: почему учитель? точно не помню...может быть отец мальчика так расстроился, когда узнал, что тот уходит на землю...

Отредактировано Таня (2007-11-21 03:06:20)

0

24

Многомерность Танюша, это не просто прекрасно, ЭТО более чем прекрасно.

А главный лакмусовый показатель Люцифера и его слуг.

Они светятся ОТРАЖЕННЫМ СВЕТОМ!!!

0

25

Я мог бы написать миллиард книг. Но, после Стругацких и Высоцкого это смешно. Прожить бы правильно все то, что они описали. Пока что прокалываюсь на мелочах. Но, мелочей то и нет. Все состоит из всего...

Главное, удалось пока сохранить Душу. И Слава Богу.

"Ты что грустишь, Бродяга... А ну-ка улыбнись."

Всем девчонкам сайта. Цём...

Благодаря Вам я более реалистично воспринимаю свою мужскую часть.

А вообще, всем спасибо за проделанную в НАС работу. :rolleyes:

0

26

До сих пор не пойму: почему учитель? точно не помню...может быть отец мальчика так расстроился, когда узнал, что тот уходит в МИР...

ОТВЕТ НАШЁЛСЯ!!!! :D и я его расскажу, кто пожелает этого...

Если этот писатель, когда нибудь заглянет сюда...
Я хочу, чтобы он знал, что он снова и снова спасает мой Путь...
Это действительно Маяк...В этой темноте и грязи сознания, забвения себя...расшибая лбы и колени...бредя на ощупь...безумно сложно подняться снова и идти...
Теперь я поняла почему выбирают сложный Путь, и почему Люди перестают бороться и проваливаются в цинизм...

— Твои друзья тоже музыканты?
Нет, они Гиды. Они ходят в мир, — он произнёс это с неподдельной гордостью и, мне показалось, даже с тайной завистью.

Ему не было двух – она ушла в мир.
— Мария?
— Ну да. Она ушла, а вскоре Совет « с прискорбием известил » – ты понимаешь, о чём…

Он всё забыл, он не узнаёт, он не понимает более мира.

Дальше я застал его одного играющего сонату для скрипки и клавесина. Он сидел за клавесином, а скрипку « подразумевал »: она волшебно пела.

0

27

Ты в темноте не для того,
Чтоб безвозвратно погрузиться
В её разгул, но для того,
Чтоб с духом темноты сразиться.

Я тьму воспринял как навет –
И вот, послушник вдохновенья,
Я тьму преображаю в свет
Души упрямым повеленьем…

0

28

Я тьму воспринял как навет –
И вот, послушник вдохновенья,
Я тьму преображаю в свет
Души упрямым повеленьем… Танюш ЗДОРОВО

0

29

Добрый день!

Рассказ прекрасен. Совершенных рассказов не бывает. Всегда найдётся какое-то "но". Тем более, у каждого человека своё мнение. Читал рассказ, перейдя по ссылке с форума Книги Урантии. Рассказ очень хорошо описывает возможности Небесных Музыкантов, описываемых в Книге Урантии. Спасибо большое автору за рассказ. Надеюсь сам автор предстанет перед публикой, интересно было бы познакомится с этим человеком.

Насчёт несовершенства: отрывки когда говорится об Андрее и Андрее-Александре несколько спутаны - я думаю стоило бы выразить свои мысли чётче. Иначе читатель не поймёт, что именно хотел сказать автор рассказа.

Ещё раз спасибо! И удачи в творческих дерзаниях!

0

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»